Разумеется, Лео не считал себя столь жизнеспособной особью, чтобы на этом спекулировать, однако счел уместным выдержать некоторую паузу.
Это дало ему возможность оглядеться. Непритязательное, но ни в коем случае не располагающее к духовному или физическому отдохновению помещение являлось логическим продолжением коридора: такие же грубо вырубленные стены, неровный пол и гнетущая близость потолка. Комната была разделена надвое стеклянной стеной — единственное, что напоминало о техногенных излишествах, бушующих в наружном мире. Стекло, хотя и было чрезвычайно прочным, пуленепробиваемым (а равно, непробиваемым для чего-либо иного — кирки, лома, сверла или заурядного кулака) и, вероятно, изумительно толстым, но, за счет своей чистоты и прозрачности хрустального бокала, ничуть не производило впечатление той несокрушимой межи, коей, несомненно, служило по своей тюремно-исправительной сути.
Краулер жутко терзался от ощущения уязвимости и беззащитности и справедливо полагал, что переживал бы значительно меньше, будь на месте эфемерного стекла не столь элегантная, но куда более твердая и НЕпрозрачная листовая сталь. Но, как и в тысяче подобных случаев, выбирать не приходилось.
Помимо очевидных недостатков, у бронированного стекла было и не столь явное преимущество — оный хрусталь позволял невозбранно окинуть любопытным взором все то, что составляло личную жизнь Узника. И, признаться, это было немного. Лео видал куда более обстоятельные образчики личной жизни даже у последних негодяев. Взять того же Ригера — в какой-то степени он также был узником, но уже собственной физиологии. Зато у него был телевизор.
У Влада Цепеша не было не только TV, но и радио, вещающего одну-единственную волну, на которой политики пустословили о своих мнимых достижениях. Все, что у него имелось, выбило бы слезу у уголовника, «мотающего» пожизненный срок в одиночной камере. Металлический столик, умывальник, унитаз, полка с ветхими книжонками, альбом с карандашными набросками, и узкая, ужасающе жесткая на вид койка. Воздух поступал из зарешеченной отдушины под потолком, в которой сонно вращался вентилятор.
В дальнем нижнем углу стеклянной стены размещалась узкая дверца, каковая не смогла бы пропустить через себя и откормленную крысу, и, тем не менее, в дужках висел здоровенный навесной замок. Краулер озадачился было, каким образом он слышит графа и как тот слышит его, как тотчас же приметил над головой приемо-передающее устройство, откровенно отдающее тюремным духом. Оно прилегало к стеклу и, вероятно, считывало колебания оного, вызванные голосом и другими звуками. Второй такой же прибор, нужно думать, развлекал Узника. Все это внушало тревогу само по себе.
Альбинос невольно преисполнился сочувствием к Цепешу и едва не нарушил Правило 4,[«Опасайтесь гипнотического влияния Узника».] ввиду чего был вынужден напомнить себе некоторые обстоятельства. Перед ним стоял не какой-нибудь диссидент, осужденный за инакомыслие, а самый опасный и жестокий душегуб ВСЕХ всех времен, рас и народностей, применительно к коему эпитет «кровожадный» отчасти терял смысл, а отчасти — наполнялся радикально новым. Будто дымящаяся ванна стареющей аристократки, возжелавшей в своем безумии жить вечно. (Кстати говоря, по некоторым данным оная дама числилась в наложницах тогдашнего графа.) Злодеяния сего рыцаря Дракона по сегодняшний день заставляли вурдалаков краснеть, а упырей (даже Корда со Слэггом, широко известных профессионализмом в жанре человекоубийства) смущенно шаркать ножками. Ничего подобного ни прежде, ни после не совершал ни один вампир.
Будь вампиризм общедоступным фактом, Влада судили бы в Гааге по всем предписаниям международного права за бессовестные преступления против человечества («Вот было бы шоу!..» — с азартом телепромоутера опечалился Леонард), а затем подвергли бы казни через пронзание осиновым колом.
«Пронзатель» получил бы по сомнительным заслугам.
Он был самым последним мерзавцем из всех, известных Краулеру (а тот водил знакомство не с самыми приятными обитателями мира сего), и в один исторический момент речь всерьез шла о том, лишить ли его главной льготы — на жизнь. Многие учтивые старейшины Кланов, не отличающиеся особой кровожадностью (как, к примеру, Огастус, к тому времени почти «завязавший» с внутренним употреблением крови), твердили, что, мол, да, необходимо лишить.
Но вурдалакам удалось умилостивить Совет.
В итоге — Лео стоял перед стеклом и тщательно припоминал, почему не стоило преисполняться симпатии к этому Узнику — столь обаятельному на первый взгляд. Взгляды, впрочем, были тем самым, с чем следовало обращаться особенно осторожно. Правило № 4 внушило «уполномоченному» сверхъестественный ужас.
Совершенно некстати альбинос задумался, какой выбор бы сделал он сам, если бы от его решения — в том или ином процентном соотношении — зависела жизнь Цепеша, и — не нашел ответа. Молодой Краулер никогда не решал подобных вопросов, да, в сущности, не стремился решать. Ему было чрезвычайно удобно в его теплой, герметичной раковине. Как и всем нам, мои маленькие кровососы.
Граф не выдержал первым. Не иначе, сказывались десятилетия, проведенные в столь приятном, хотя и слегка вспыльчивом обществе, как собственная персона.
— Что молчишь, кретин? Зачем ты приперся?! — С этими словами Влад наградил гостя взглядом, заморозившим внутренности Леонарда до самых кишок.
— Ну… — Изо рта вырвалось белое облачко пара: — Простите, граф. Мой визит — точнее, цель оного — носит более чем щекотливый характер, поэтому мне следовало собраться с мыслями. Видите ли… — Он помедлил, лишь сейчас сообразив, что «собраться с мыслями» и впрямь было бы нелишним, причем — в свое время. Но вынуждать Цепеша ждать и дальше граничило с безумным желанием девицы, претерпевающей критические дни, окунуться в кишащую пираньями Амазонку. — Вы не забыли Череп, мой господин? — дерзко нашелся «уполномоченный». Нет ничего лучше дурацкого вопроса, когда нужно выиграть время.
— Череп?.. — видимо, НЕ С ЗАГЛАВНОЙ БУКВЫ вопросил когдашний рыцарь Дракона, менее всего ждавший такого вопроса. — Ты, должно быть, имеешь в виду Череп Гозалдуса, мой юный родич?.. Разумеется, я помню о нем, хотя и не подозревал об этом до сего момента. Как любопытно… — На минуту граф замолчал, гипнотизируя пол — очевидно, по привычке, ведь в беседах с самим собой есть одно немаловажное преимущество: собеседник никуда не уйдет, и будет деликатно ожидать ответа столько, сколько понадобится.
В свою очередь, ждал и альбинос.
— Впрочем, — внезапно, с той же интонацией продолжил Узник, будто долгой паузы не было вовсе (Лео, как и в прошлый раз, едва успел отвести взгляд), — мерзкая штука никогда меня особенно не занимала и, тем более, не привлекала. Я люблю вещи возвышенные, изящные, даже одухотворенные, если желаешь. И здесь, в моем мрачном узилище, меня греет память о них. Обо всех прекрасных ВЕЩАХ, которыми я когда-то обладал, держал в этих самых руках, согревал своим дыханием, а затем — выпивал все соки… — Краулеру не требовалось смотреть в глаза Цепеша, чтобы заметить, как те алчно вспыхнули, точно фары. — Но Череп — нет. Определенно, мне никогда не было до него никакого дела. Я мог бы его заполучить, если бы только пожелал, но — зачем?..
— А как же предания седой старины, граф?.. — осторожно осведомился альбинос, точь-в-точь служитель зоопарка, подталкивающий сквозь прутья решетки кусок мяса к сонному тигру. — Сила, которую получит обладатель Черепа?..
— Бред, — безапелляционно ответствовал Узник, — истории для романтично настроенных барышень. Сияющие, как ярмарочная мишура, и столь же бесполезные. Ну подумай, какая в наши дни может быть сила, или, тем паче, могущество?.. Истинной властью ныне наделены лишь короли и императоры. Делиться с кем-либо они не намерены. Августейшие паршивцы лишь играют в политику, на самом деле они давно обо всем договорились. Как удерживать подданных в черном теле, развязывать войны и вольготно шуровать означенных подданных в жерло этих самых войн, не утруждаясь подсчетами… — Вампир сокрушенно качал головой. — Прошли те времена, когда мужчина с мечом в руке мог сесть на трон, мокрый от крови, и толпа бесновалась — «Король умер, да здравствует король!». Впрочем, — наморщив лоб, Влад что-то извлекал из недр своей памяти. — Недавно мои тюремщики обмолвились, что, мол, какой-то безродный паренек за считанные годы проделал путь от простого солдата до императора и собственноручно возложил корону на свое чело. Бонапарт, кажется, его звали, или как-то вроде того. Правду сказали?..
Лео замялся. Его сразило это «недавно». Кроме того, меньше всего он ожидал от Цепеша воззрений и высказываний явного левого толка. Кто бы мог подумать?.. Во время Буржуазной революции он пришелся бы аккурат к месту, и, по всем вероятиям, не только потому, что кровь текла под гильотинами ручьями.
Хотя конечно же еще и поэтому.
— Да, правду, — промямлил Краулер.
— Пусть так, — признал граф с готовностью. — Но, в сущности, это лишь подтверждает мою правоту. Сей Бонапарт изначально обладал Силой, давшей ему впоследствии и корону, и Могущество. Не важно, как ее называть: судьбой, предназначением или просто талантом. Он не принимал этого в дар, не покупал и не приобретал каким-либо иным способом, помимо самого факта своего рождения. — Узник воззрился на «уполномоченного» сурово, как строгий наставник. — А с твоим Черепом все обстоит с точностью до наоборот. Неужто он способен подарить некую колоссальную Силу любому ничтожеству?..