— Самого.

Заспанные глаза Морковки раскрылись пошире.

— А ты разве не в курсах?

— О чем?

— Да о Федуле… Схоронили его. Два месяца тому как, — наклонившись к Скоку, прошептала Морковка. — Аккурат в марте.

— Не знал я. Только «от хозяина»…

— Ага. Понятно. Короче, было толковище. Какие-то залетные кинули предъяву, мол, Федул мусорам стучит. Тот в отказ пошел. Туфту, говорит, лепите. Докажете? Те, понятное дело, не просто так базар затеяли. Ты, толкуют, Дипломата вложил… И маляву с зоны под нос суют. А там все обсказано: когда, чего… Крыть нашему нечем, видит: все равно кончат, ну он и в наглянку пошел. Я, говорит, честный вор, а не какая-нибудь сука. Ах не сука?! Докажи! Он схватил канистру с бензином, облил себя и поджег…

— Ничего себе! — только и смог произнести Скок.

— Вот тебе и ничего. Так что, Юрок, сыграл в ящик наш Федул.

— И кто же за него?

Морковка пожала плечами:

— Не знаю я… Наверное, никого. Мусора, в натуре, крепко пошерстили. Многие загремели. Никого из деловых, считай, не осталось. Так… Одни малолетки да всякая шелупонь.

— А Кока?

— Шлеп-Нога? Этот вроде на месте. Не знаю, шмонает ли. Наверное, работает. Что ему еще делать? Кормиться-то надо…

— Схожу к нему, — сказал Скок.

— Давай. Приветик от меня передай. Последний раз на похоронах Федула его видела…

Кока Шлеп-Нога проживал на Гортеатре, между прочим, совсем неподалеку от улицы Красных Галстуков, в двухэтажном доме постройки тридцатых годов. В квартире, кроме него, обитали еще две семьи. Увидев Скока, он, похоже, обрадовался, во всяком случае, его широкая лоснящаяся физиономия выразила восторг.

Комнатушка, в которую прошел Скок, обычно выглядела весьма убого. Кока жил один, а посему Кокин быт, насколько помнил Юра, мало чем отличался от быта землянок. На кровати — серое солдатское одеяло, засаленная подушка без наволочки, на столе заплесневевшие корки хлеба, валявшиеся здесь неведомо с каких времен… Ныне же обиталище Коки было не узнать. Стол застелен новой клеенкой, на нем в симметричном порядке стоят две тарелки: глубокая для супа и мелкая для иных блюд, вилка и ложка лежат по углам, напротив друг друга, а нож со сточенным от долгого употребления лезвием посередине, постель прибрана, а белье на ней опрятное. На полу чистенький домотканый половичок, а на стене у кровати сине-желтый коврик с пасущимися на лугу ланями. Странным казалось и то, что под потолком имелась иконка какого-то святого с еле различимым ликом, а на стене висело большое почерневшее распятье.

— Откинулся, — бормотал Кока, беспрестанно потирая руки. Несмотря на пухлую фигуру, были они у него маленькими и холеными. — Рад, очень рад.

— А рад, так давай отметим мой выход, — Скок выразительно щелкнул себя по горлу. — Можно у тебя, а можно и в пельменную смотаться.

— Не пью я, — извиняющимся тоном произнес Кока.

— Чего?!

— Не пью.

— Давно ли?

— Да уж месяца два. С тех пор, как Федул упокоился. Слыхал про Федула?

— Слыхал… Почему не пьешь? Язва, что ли?

— Не язва, другое…

— Чего другое? Колись.

— Я, видишь ли, уверовал в Господа. — Сообщив это, Кока опустил глаза и истово перекрестился.

— Уверовал?! — изумился Скок. — В Бога, что ли?

— В Господа нашего Иисуса Христа, — важно произнес Кока.

— Ничего себе! — только и смог сказать Скок. — А как же это самое?.. — Он сделал пальцами жест, словно пересчитывал купюры. — Карманка-то?..

— Не ворую больше, — скромно сообщил Шлеп-Нога. — Ни-ни!

— Как же это может быть?

— А так. Вскоре как Федула закопали. А закопали его как собаку какую. Без отпевания. Я познакомился с хорошими людьми, которые меня вразумили и наставили. Теперь как вечер — я к ним. Они тут недалече обретаются. Ну молимся… И вообще, разговоры духовные ведем.

— Поклоны, значит, бьешь, — насмешливо констатировал Скок.

— Ты не смейся. Душу спасать нужно. Грехов на ней множество висит. А я не желаю, чтобы как Федул в геенне сгинуть. Вот молитвами Божьими и очищаюсь.

— А жрать-то как же? На какие шиши существуешь?

— Работать устроился.

— Работать? Ты?!!

— А чего… Чем я хуже других?

— И где же пашешь?

— В магазине грузчиком. Платят, конечно, не так чтобы очень, но много ли мне надо? На хлебушко да на молочко хватает, и слава богу.

— Ну ты, Кока, даешь! Вот уж не думал…

— И тебе, Юра, советую покончить с преступной жизнью. Сколько можно нечистого тешить. Давай к нам.

— Молиться, что ли? Нет уж, спасибо. Я как-нибудь без этого обойдусь. Слушай, Кока, а кто из наших, кроме тебя, богомольца, еще остался?

— Да, считай, никто. Ежа закрыли. Сохатого и Пыню тоже. Кто-то отошел… Словом, масть не прет. — Кока в первый раз употребил блатное выражение. — На Правом есть два-три человека. Работают в трамваях, но не так чтобы очень. Опасаются. Недавно одного работяги крепко помяли. Словом, никого, считай, не осталось. А ты, Скок, чего сбираешься делать?

— Да уж не поклоны Богу класть. Ладно, Шлеп-Нога, будь здоров. Спасай свою пропащую душу, а я поканаю своей дорогой.

И Скок отправился восвояси.

Из того, что он узнал за сегодняшнее утро, картина вырисовывалась, можно сказать, безрадостная. Конечно, работать можно и в одиночку. Возможно, так даже удобнее, но ведь скучно! Даже обмыть добычу не с кем. А уж поговорить «за блатную жизнь» и вовсе. Когда в лагере он размышлял, а не завязать ли с воровской жизнью, эти намерения были весьма расплывчаты и абстрактны, но вот теперь ситуация казалась самой подходящей для этого. Еще в лагере он не раз слышал: блатная жизнь пришла в упадок, быть вором не модно. Исчезало главное, на что опирался блатной мир, — нищета! Если в сороковые-пятидесятые годы молодая поросль рекрутировалась из ребят, обездоленных войной и послевоенной разрухой, из живших в трущобах сирот, для которых имелись всего две дороги: ремеслуха или улица, то теперь народ стал жить если и не намного богаче, то во всяком случае зажиточнее. Появились иные ценности. Вполне доступными для трудящегося паренька стали мотоцикл или мотороллер, а иные замахивались и на личные автомобили. Телевизоры и холодильники можно было купить относительно свободно. Но главное, что притягивало людей на производство, была возможность довольно быстро получить отдельное жилье.

«Может, и мне податься в цех, — размышлял Скок, направляясь к трамвайной остановке. — Но прежде нужно получить паспорт». И он отправился в горотдел милиции.

3

В величайшей спешке покинув разгромленную нечистой силой квартиру, Дуся Копытина с внучкой Наташей отправились на Правый берег, к дочери Люсе. Кстати, Наташа вовсе не воспринимала чудеса, происходившие на улице Красных Галстуков, с таким же ужасом, как ее бабушка. Девочке казалось: порхающая на кухне посуда и сама собой двигавшаяся мебель только начало чего-то еще более захватывающего, похожего на ожившую сказку. Но чего, этого она вообразить себе не могла.

Когда Дуся прибыла к дочери и принялась повествовать ей и зятю о приключившихся в ее квартире страстях, она то и дело призывала в свидетели Наташу. Девочка образно живописала невиданное действо, развертывающееся у нее на глазах. Особенно ей запомнились ножи и вилки, облетавшие вареные картофелины и свеклу.

— Как космические корабли вокруг планет, — хихикала она.

Бабушка, однако, не разделяла веселья внучки. Она заявила донельзя удивленным дочери и зятю, что пока квартиру не освятит поп, она туда не вернется ни за что на свете.

— За грехи мои это все, за грехи мои!.. — то и дело повторяла Дуся, всплескивая руками, и принималась плакать.

— Да за какие грехи, мама? Что ты такое несешь?!

Но старуха не успокаивалась и продолжала рыдать.

От Дуси явственно попахивало алкогольным перегаром, и это не могло не насторожить родных. Вначале они просто не поверили сбивчивым речам. Но Наташа подтверждала достоверность событий. Кроме того, присутствие на месте происшествия милиции вроде бы говорило о том же.

— Ты хоть квартиру закрыла? — поинтересовалась дочь.

— Ах, ничего я не знаю! — продолжала стенать Дуся.