Тут Вера внезапно испытала то странное чувство, которое в народе зовется «дежавю». Ей показалось: все это уже когда-то было. И Сабуров… И рассказ о памятнике… Вот только имелось еще что-то… Что-то чрезвычайно важное, о чем вспомнить она не в силах.

Вера, как застоявшаяся лошадь, яростно тряхнула головой, словно ожидая, что от толчка все встанет на свои места. Однако воспоминание не желало возвращаться. Только его язычок, за который, казалось, дерни, и все прояснится, мелькал перед внутренним взором.

— Чушь! — со смаком произнес Сабуров. — Чушь и еще раз чушь! Девчонки рассказывали… Ну и ну! А производишь впечатление умной девушки.

— Нет, ты послушай. Давным-давно это было. Жил в нашем городе один дворянин, богатый, между прочим, человек. Может быть, даже в этом доме…

— Что в этом доме?

— Ну, обитал. Дом-то старый. Так вот, овдовел он, а сынок остался. Совсем маленький ребеночек… Дворянин в нем души не чаял. Через некоторое время дворянин тот вновь женился…

Вера довольно живописно, добавляя от себя детали, рассказала Сабурову душещипательную историю, суть которой нашим читателям уже известна.

На лице кладоискателя играла насмешливая улыбка.

— Так вот, мое условие, — неожиданно заявила Вера. — Найдешь сокровища, которые закопал этот дворянчик, выйду за тебя замуж.

— Ну, даешь! — изумился Сабуров. — Я — авантюрист, а ты — и подавно! Ничего себе условие!

— Не хочешь, как хочешь,

— Да я-то хочу, но есть ли там клад?

— Вот возьми и проверь.

— Я бы проверил, но места, где копать, не знаю.

— А я покажу.

— Разве что… — В голосе Сабурова звучала неуверенность. — Но это просто так, с кондачка не делается. Возможно, стоит вначале в архивах поработать, установить, так ли обстояло все на самом деле? Короче, нужна основательная подготовка.

— А я хочу без подготовки. Вот прямо сейчас! Архивы от тебя никуда не денутся. А впереди зима. Зимой копать как-то несподручно. А сейчас, пока снег не лег, можно.

— Ладно, — сдаваясь, проговорил Сабуров. — Я готов и сейчас. Только мне нужно договориться на работе, ведь у меня занятия после обеда. Потом нужны инструменты: лопаты, веревки, фонари, металлоискатель, наконец. И погода нынче… Вот-вот дождь пойдет. Может, в другой раз?

— Нет, сегодня!

— Ладно, как скажешь.

— Двух часов на сборы тебе достаточно?

— Вполне.

— Тогда жду тебя здесь ровно в час.

— Договорились.

Сабуров убежал, а Вера осталась одна. Со скуки принялась уплетать купленную в магазине халву. Ей и самой было совершенно непонятно: на кой черт она затеяла эти раскопки? Ясно же: никакого клада в помине нет. А касаемо выхода замуж за Сабурова, так она за этого обезьяноподобного дурака ни в жисть не пойдет. Мало ли, что у него есть деньги. Он урод, и к тому же зануда.

Зачем тогда морочить ему голову, поинтересовался внутренний голос.

А так… Из любопытства. Жить нужно просто и весело, желательно одним днем.

Этот легкомысленный тезис, никогда раньше не приходивший в голову нашей героине, неожиданно засверкал в ее сознании, словно только что открывшаяся путеводная звезда. Ведь действительно, доселе она жила робко, даже с оглядкой, а толку от этого «сиротства» было — с гулькин нос. Зато теперь творит, что в голову придет. И ничего с ней не делается. Только удовольствие получает.

Не пытаясь даже анализировать, почему так происходит, Вера доела приторно сладкую халву, запила ее молоком, вернулась в комнату и включила телевизор. Показывали какой-то сериал без начала и без конца. Убогие декорации, долженствующие изображать роскошную жизнь, убогие актеры, похожие друг на друга, словно однояйцовые близнецы… На следующем канале было то же самое. И на третьем — тоже… Но сериалы Веру не интересовали. В последнее время ее собственная жизнь очень напоминала мыльную оперу.

Ровно в час появился Сабуров. На этот раз он пришел не пешком, а приехал на машине — старенькой, нещадно громыхающей «копейке».

Вышедшая из подъезда Вера с сомнением оглядела драндулет.

— Сабуров, если верить вашим словам, вы — весьма богатый человек, а ездите на такой дряни, — пренебрежительно заметила она.

— Дрянь-то дрянь, — согласился кладоискатель, — зато не привлекает внимания. Кто я такой? Простой историк-аспирант с копеечным заработком. Как на меня станут смотреть, если бы я стал разъезжать на дорогой иномарке? Сразу объявятся завистники. Стукнут куда надо. Компетентные органы начнут копать, разнюхают об источнике моего благосостояния. Тогда — вилы! «Посодют»! А так я пролетарий умственного труда. Именно эти граждане и должны разъезжать на подобной рухляди. И никто им слова не скажет. Еще и похвалят с усмешкой: вот, мол, Михал Михалыч, молодой, а уже автовладелец.

— «Михал Михалыч» — это, надо понимать, вы? — смеясь, спросила Вера.

— А кто еще? Собственной, так сказать, персоной. И к тому же на «копейку» никто не покусится, а «мерс» или, там, «лексус» непременно угонят. Так что по одежке протягивай ножки. Ну, падай рядом.

Вера уселась, и «копейка», изрыгая клубы едкого дыма, тронулась.

— Куда ехать? — спросил Сабуров.

— Кладбище прямо напротив нас, — сообщила Вера. — По ту сторону шоссе. Только его не видно из-за деревьев. Пешком я бы мигом нашла нужное место, а на машине не знаю, как туда подъехать.

— Дело поправимое, — спокойно отозвался Сабуров. — Первый сверток наш. Прячем машину в кустах, а дальше — ножками.

«Копейка» не проехала и ста метров, как Сабуров свернул на почти незаметную колею, и скоро капот уткнулся в заросли сирени и акации. Еще пару минут кладоискатель колдовал со своим автотранспортом, стараясь отыскать место понезаметнее. Наконец он констатировал:

— Приехали.

Вера вылезла и осмотрелась. Перед ней расстилался заросший кустарником нехоженый пустырь. Сумрачные небеса почти касались земли, но дождя не наблюдалось. Над пустырем резвилась какая-то птичья мелочь, оглашая окрестности довольно мелодичным щебетом. Для конца октября было довольно тепло.

Сабуров открыл багажник, чертыхаясь, поскольку ветки мешали двигаться, достал оттуда походное снаряжение, вручил Вере лопату с укороченным черенком и пластиковый мешок, сам же набросил на плечи лямки рюкзака, взял длинный, завернутый в старое одеяло сверток, веревку и два больших электрических фонаря.

— Что в мешке? — полюбопытствовала Вера.

— Небольшой запас провизии. Чтобы, когда захочется кушать, не пришлось метаться и вопить.

— А фонари зачем? Сейчас же светло.

— А через три часа стемнеет. Не волнуйся, пригодятся. Лучше дорогу показывай. Куда топать-то?

Вера озабоченно огляделась. В этом месте она никогда раньше не была.

— Кажется, туда, — она махнула рукой вправо.

— Ищи тропинку, и пошли.

Еле заметную стежку удалось отыскать не сразу. Она почти заросла полынью, коноплей и иным бурьяном. Длинные стебли диких трав лезли прямо в лицо, путались под ногами… К тому же при каждом движении с них летели семена, попадая в рот, а еще хуже — в глаза. Вера с такой силой махала перед собой лопатой, сшибая полузасохшие стебли, что Сабуров сделал ей предостерегающее замечание.

Наконец тропинка уперлась в заросшую кустарником невысокую стенку из песчаника, в которой зиял пролом.

— Нам сюда? — спросил Сабуров.

Вера пожала плечами:

— Кажется.

Они преодолели пролом и оказались на кладбище.

— Ну, и куда тут идти?

— Мне кажется, нам нужно двигаться правее, — неуверенно заметила девушка. — Я в этой части, по правде говоря, никогда раньше не бывала.

— А зря, — сказал Сабуров. — Вокруг много интересного. Видимо, здесь хоронили в двадцатые-тридцатые годы.

И действительно, по здешним надгробьям можно было изучать начальные этапы истории СССР. Первый же памятник, массивная плита из черного мрамора, свидетельствовал о годах классовой борьбы и революционной нетерпимости. На нем было начертано:

«Годфрид

Вильгельмович

…. хер

1892–1936

Спи спокойно, боевой товарищ, старый испытанный друг. Ты жертвою пал в борьбе роковой!»

— Как понимать «….хер»? — полюбопытствовала Вера.

— Какой-то умелец сколол первые четыре буквы, да так, что фамилию невозможно разобрать, — отозвался Сабуров. — Видать, шибко ненавидел этого самого «хера», раз и после смерти ему покоя не давал.

— Тут что-то написано на плите… Кирпичом или мелом… Только буквы почти не разобрать. Давненько, видать, надпись сделана.

— Ну-ка, дай я. — Сабуров наклонился над плитой. — «Враг народа», — громко произнес он.

— Какой же он враг, если умер своей смертью? — недоуменно спросила Вера. — Или, может, не своей. В эпитафии строки: «Ты жертвою пал…» Может, его убили враги?

— Да какие там враги! Умер человек, должно быть, от воспаления легких или попал под трамвай. А через год всех его знакомых и друзей замели в НКВД как агентов империалистических разведок. Те давай колоться, чтобы себя выгородить: «Да, вредили, шпионили… А возглавлял преступную сеть Годфрид Вильгельмович Шума… хер… Или Липа… хер. Словом, хер! Был он немцем и посему, не щадя живота, работал на германскую разведку». Какой-то исполненный рвения «доброжелатель» приперся сюда с молотком и зубилом и сколол первые четыре буквы, а в придачу выдал «истинную» характеристику покойнику, написав на плите роковые слова.

Но Веру уже не интересовал Готфрид Вильгельмович. Она стремилась дальше. Теперь ее внимание привлек другой странный обелиск, представлявший собой нечто вроде усеченного с одной стороны металлического куба, метра два высотой, на вершине которого высилась пятиконечная звезда, укрепленная на штыре. Внутри звезды имелись три буквы «КИМ».

— А это что за танковая башня? — с интересом спросила Вера.

— А надпись ты прочитала?

— Еще нет.

— Ну, так прочти.

На одной из сторон куба, в центре, электросваркой было выведено:

«Иван Миронович Осадчий

12.7.1917 — 9.3.1934

Погиб в час дня на строительстве химического гиганта».

— «КИМ» означает Коммунистический Интернационал молодежи — так тогда называли комсомол. Ты про комсомол знаешь что-нибудь?

— Газета есть такая. Называется «Комсомольская правда».

— А «комсомол» что значит?

— Чего ты пристал! Организация коммунистическая такая существовала. Для молодежи. Нет разве?

— Была, была…

— Видишь, знаю. А парнишка этот… Иван… совсем молодым был. Семнадцать годков еще не стукнуло, а, видишь ты, его работать потянуло. Деваться, видать, было некуда.

— А может, он идейный? Зря, что ли, комсомольский значок на памятнике.

— Может, и идейный, — согласилась Вера. — Тут, по-моему, одни идейные лежат.

Действительно, вокруг не были видно крестов или скорбящих ангелов. Да и солидные надгробия попадались крайне редко. Памятники в основном представляли собой металлические пирамидки, увенчанные звездой, а то и вовсе штанги с приваренными к ним табличками. Что за надписи выведены на табличках, уже было не разобрать, настолько они заржавели.

— Тоскливое зрелище, — произнес Сабуров.

— На кладбищах всегда немного тоскливо, — отозвалась Вера.

— А здесь особенно. Полнейшее запустение. Скорее всего за последние десять лет мы первые посетители этого грустного места. Sic transit…

— Чего-чего?

— Sic transit gloria mundi. Это по-латыни… Поговорка. «Так проходит мирская слава».

— Думаешь, они ощутили на себе славу?

— Может, минутную, и не все, но некоторые — точно!

— Ерунда! Какая же это слава! Слава — это у Пушкина, у Толстого… Хотя бы у Маяковского. А эти… Простые работяги, каких миллионы. Меньше ста лет прошло с момента их смерти, а кто о них помнит? Никто! Вон даже имена на памятниках прочитать невозможно. Да их через год после похорон забыли! То ли дело в дореволюционной части кладбища. Вот там монументы так монументы! Даже склепы имеются. Например, склеп баронов фон Торн…

Тут словно что-то ударило Веру по темечку. Она покачнулась и упала бы, если бы не оперлась рукой о железную оградку.

— Что с тобой? — скорее удивленно, чем испуганно спросил Сабуров.

— Голова внезапно закружилась.

— С чего бы? Сегодня не жарко. А сейчас как себя чувствуешь?

— Терпимо. Все прошло. Вроде…

— Так вроде или действительно?

— Говорю же: прошло! Здесь, наверное, какие-нибудь испарения?

— Какие еще испарения?! — рассердился Сабуров. — Тут последние захоронения делали перед самой войной. Почти семьдесят лет назад. Может быть, на сегодня достаточно поисков? Все равно это чепуха. Никакого клада здесь нет!

— Нет, есть!

— Если есть, то веди меня туда. А то ты даже место толком не знаешь.

— Еще раз повторяю. Я тут раньше никогда не бывала, поэтому и не ориентируюсь. Знаю только: идти нужно вон в ту сторону. — Вера махнула рукой вправо. — Там есть указатель в виде памятника ребенку. Но сколько туда топать, я не знаю. Шли бы мы от дома пешком, давно бы были на месте.

Сабуров хмуро кивнул, и Вера устремилась вперед.

Кладбище местами казалось вполне обитаемо, вернее, посещаемо. Участки, сплошь заросшие кустарником и бурьяном, сменялись относительно ухоженными. Здесь имелись даже не тропки, а дорожки, за некоторыми могилами, вне всякого сомнения, присматривали. Данное обстоятельство удивляло, поскольку сами захоронения были почти столь же давними, как и те, с которыми парочка столкнулась в самом начале. Однако сейчас они не встретили ни единой живой души.

На этот раз Вера шагала вполне уверенно, и Сабуров приободрился. Минут через пятнадцать они подошли к описанному девушкой памятнику. Малютка в коротких штанишках указывал перстом куда-то вдаль.

— Любопытно, — заметил Сабуров, с интересом разглядывая необычное надгробие. — Ни имени, ни фамилии не имеется. Интересно, когда его поставили и кому?

— Я же тебе рассказывала…

— Приходится верить на слово, хотя вся эта история выглядит весьма сомнительно. Мне кажется, малютка значительно моложе, чем ты утверждаешь. Памятнику от силы лет семьдесят, а то и меньше. При советской власти поставлен. Ты говоришь, он указывает направление, в котором нужно искать?

Сабуров достал из кармана штормовки компас.

— Рука направлена точно на запад. И о чем это говорит?

— Туда и нужно двигаться.

— Ту-да, — протянул Сабуров. — Но куда?!

Вера подняла голову и взглянула в лицо ребенка. И тут ее словно обдало жаром. Нос у статуи отсутствовал. Совсем, совсем недавно она видела это лицо. Вот только при других обстоятельствах. Но каких?!

— Ладно, — сказал Сабуров. — Подчиняюсь твоей воле. Вперед на запад.

Он развернул сверток, достал металлоискатель — длинную металлическую штангу с кругом на одном конце и упором для руки на другом. Металлоискатель имел дисплей и маленькие наушники. Он засунул наушники в уши и двинулся вперед, водя перед собой кругом. Уже через пару минут Сабуров нагнулся и, покопавшись в земле, извлек привычный советский пятак с датой выпуска: «1961 год».

— Первая находка, — усмехаясь, сообщил он, протягивая Вере монету. — Возьми на счастье.

— Всегда рада подарку от души!.. — в тон ему отозвалась девушка. — Значит, мы на правильном пути.

— Если дело и дальше так пойдет — мы скоро разбогатеем, — сказал Сабуров.

Они медленно продвигались в западном направлении, огибая могилы, спотыкаясь о безымянные холмики и торчащие из земли ржавые куски металла. То и дело Сабуров сверялся с компасом, стараясь не сбиться с курса. Очень скоро кладоискатели наткнулись на довольно глубокую яму с оплывшими краями.