— Вот так-то, — Златослав прищелкнул пальцами. — Еще никто не ведал, что война будет, а Лив все уже предвидел наверняка. Пророческая догадка, но мы же знаем теперь, что он не обладает никакой связью с богами, все это выдумка. Да и будь так, он бы прозрел иное. Не иноземное войско, переправляющееся через реку, пригрезилось бы ему, а лагерь Шафрей-хана в лесу. А о том как раз Лив ни разу и словечком не обмолвился. Хотя знал. А мы голову ломаем, кто еще помогал Баре в деревне. А оказывается, помощник-то и не прятался, он нынче одел алые одежды своего сбежавшего господина и либо сам рад, что отделался от его верховенства, либо ожидает возвращения, затаившись. А может быть, у них есть иной договор, который мы пока не разгадали.

— Выходит, наше предположение о женщине, помощнице Бары, не оправдывается? — с сомнением спросила Марфена, — Лив был тем третьим сообщников, о котором не знали ни Огонек, ни Назарий?

— Я не утверждаю, — ответил Златослав, пожав плечами, — но согласись, милая моя, не ты, не я, никто бы не догадался, если бы мы сегодня не увидели, какие чудеса может вершить Бара и в отсутствии своего мудреца. Прав я или нет, но если Лив заказал для проведения молитвы убрусы, то у него была причина заглянуть в дом к Людмиле, когда там варилась еда для стражников как раз в тот момент, когда ни старшей, ни младшей хозяйки в доме не было. Он и подгадал такой случай. А если бы его спросили, зачем он заходил в дом, у него всегда нашлось бы оправдание — либо забрать убрусы, либо сообщить мастерице, что больше в них нет нужды. Войны не будет. И тризны по погибшим, выходит, тоже. Впрочем, так или этак, рассудить может только сам Бара, он слышит нас, я уверен, — Златослав обернулся и приложив ладони к губам, чтобы увеличить громкость, крикнул.

— Бара! О-го-го! Откликнись! Мы разгадали еще одну твою загадку. Сколько еще ты припас нам. Твой змей рассыпался угольками, нет ли у тебя кого покрепче? И как ты подкупил старика Лива? Как сделал своей тенью? Ты расскажешь нам? — он подождал немного, потом сел рядом с Марфеной на пол.

— Тишина, — подтвердил с усмешкой, — он все слышит, я не сомневаюсь, и если моя нынешняя догадка верна, он сделает все, чтобы не выпустить нас наружу. И конечно уж, нам не попасться.

— Но как же матушка моя? — испуганно прошептала Людмила, — убрусы вышила она, и они остались в избе. Лив придет за ними, он узнает, что я ушла с вами.

— Не беспокойся, — Марфена ободряюще коснулась плеча девушки, — я думаю, он не решится совершить что-либо серьезное, пока ему неизвестна судьба его предводителя Бары. Возможно, он сам давно тяготится главенством Бары над собой.

Не исключено, что тот заставлял Лива слушаться себя, используя слабости старика, которые нам неизвестны. Так что он возможно и рад, что Бара сбежал, и теперь он сделался верховным жрецом племени. Более того, не исключено, он день и ночь молится богам за то, чтобы Бара больше никогда не появился среди вятичей. Он устроил Баре побег, но не ради того, чтобы спасти предводителя от позорного наказания, а ради себя. Он наверняка давно мечтал о красных одеждах верховного жреца, ему бы очень пришлось кстати, если бы Бара исчез — и все. И его бы не поймали.

Тогда все темные делишки Лива останутся известны только ему самому, и он будет пользоваться почитанием в племени, пока сам не отправится в царство ледяного ящера, которым стращал соплеменников столько лет. Нет, Ливу выгодно, чтоб в деревне все было тихо и гладко, чтоб и подозрения ни у кого не зародилось на него. А еще — чтоб Бару не поймали, а он, Лив, остался главным жрецом и возглавлял совет старейшин при вожде Радомире. Я полагаю, тебе незачем волноваться о матери, — успокоила она Людмилу, — ей ничего не угрожает. Во всяком случае, пока.

— Прошло так мало времени, — Людмила склонила голову Марфене на плечо, — а мне кажется я давным давно рассталась и с матушкой, и с братом. Неужели я уже не увижусь с ними, неужели Властимил погибнет? — спрашивала она о том, что волновало ее по-прежнему сильно. — Властимила Бара подловит, так же как и нас?

Марфенa настороженно взглянула на Златослава.

— Людмила права, у него нет оберега, ему не выбраться.

— Я очень надеюсь, — ответил Златослав, поднимаясь и оправляя доспехи, — очень надеюсь, — повторил он, — что гораздо более Властимила Бара боится меня, и против меня он сосредоточил все свои усилия. К тому же он может быть спокоен. Если он все время будет подстраивать мне ловушки, какими бы путями ни ходил Властимил в пещерах, он не найдет его, и вернется на поляну ни с чем. Не солоно хлебавши.

— Лада, Перун, Леля, помогите брату моему, благословите дорогу его ратную, дела бранные, — шептала Людмила, прижимая к губам оберег — берестяной кузовок с нарисованной на нем диковинной птицей, изображавшей Ладу.

Внутри едва слышно прошелестели перышки, снятые с чисто белого петуха, которого на весеннее празднество Лады в равноденствие принесли богине в жертву.

— Брось ты все жалиться, — одернул ее Светозар, — сказано, лишились обереги наши силы защищающей. На кого теперь уповать нам? Только лишь на самих себя, на собственную силушку и ловкость? Так, воин? — обратился он Златославу.

— Я не верю, не верю, что Лада-ладушка забудет меня, — лицо Людмилы скривилось, словно она готова была заплакать. Как глазенки я раскрыла на свет божий, так пела мне матушка «Ой, Ладо! Ой, Ладо! Заступись за дитятко мое!» Называла она Ладушку покровительницей, так неужто над тем, вспомнит ли обо мне небесная сила, или не вспомнит, один лишь Бара властен? Неужто, если напрямую обращусь я к Ладушке, она меня и не услышит?

— Услышит или не услышит тебя, девица, богиня твоя, мне неведомо то, — ответил Златослав, вглядываясь в черноту лаза, откуда появился огненный змей, — но защита у нас, и защита немалая, над которой Бара не властен.

Он вытащил из-за доспехов образок с изображением чернолицей девы с младенцем на руках.

— Я верую в бога единого и могучего, в бога — всепрощенца и покровителя слабых. Власть его на земле бесконечна и безбрежна, только не все народы уразумели ее над собой. Исходит она не от жрецов, шепчущих наговоры на безделушки, а от самого источника истины, от неба высокого, светлого и бескрайнего. Так что унывать нам не стоит, мы еще продолжим с Барой наш спор, чей бог сильнее. И если Бара колдовал, используя для себя старика Лива, то мне-то помощники не требовались, я силу свою черпал от небес, и Бара понял это. Потому и сторонился меня всегда, в союзники привлекал, боялся в соперниках да в противниках иметь. А что Лив? — спросил Златослав у Марфены, — он Радомирович, сродич вождя или тоже пришлый, как Бара?

— Откуда ж мне знать? — Марфена пожала плечами, — когда племя Радомира захватило меня на Боровицком холме, Лив уж тогда престарелым был, уж тогда говорили, что годов ему под сто, а возможно, и того больше. И никогда не слыхала я, чтобы он рассказывал кому о жизни своей, да и о предках своих едино.

— Матушка моя, как уселась убрусы вышивать, что ей Лив принес, — заговорила Людмила вполголоса, — так уж шибко гневалась на него, — говорила, знает ведь, что глазами стала я слаба, помоложе мастериц сыскать можно уж. А потом однажды у окошка сидя, мне призналась, что по молодости был старик Лив писаным красавцем. Еще бабушка моя, отца моего мать, была в него влюблена. Так ей повезло, он ей подарил ночь любви, а те, на кого он и глядеть не хотел, бывало, убивали себя от горя, бросались в болото живьем. В гареме своем Лив имел двести жен, — Людмила расширила глаза и сделала паузу, давая слушателям возможность осознать всю значимость того, что она сообщила. — Да, уж любвеобильный был Лив в молодости.

Златослав присвистнул.

— Как же он в жрецы подался?

— По рождению Лив Радомирович, нашего племени, — продолжала Людмила, — он в походы воином ходил, брал добычу богатую, тратил ее щедро. Но однажды случилась с ним беда — конь понес так сильно, что со всего маху ударил всадника о ствол большого дерева головой. Лив после того стал плохо видеть, так что в воины он уже не годился. А законы в те времена, как говорит матушка, были куда более строгие, чем ныне. Получил увечье — умри. Племя кормить тебя не будет даром. Всех раненых добивали или приносили в жертву богам. Не лечили, считалось постыдным носить на себе увечье. Кто мог — сам лишал себя жизни, чтобы позорной участи избежать. А Лив решил всех обмануть. Верно ли от удара да потрясения случились с ним перемены, или он представлял себя, но оказалось, что по одному движению его руки дерево само с корнем выворачивается из земли, вода в реке мутнеет, ссадины и порезы на руках землепашцев да охотников затягиваются. Посмотрит Лив на рану, а ее словно и не бывало. Так огорошил он сородичей всех, что решили они на сходе, будто в Лива дух одного из богов вселился, и избрали его в совет старейшин мудрецом. А после и помощником волхвов назначили. Так он спасся от смерти, как матушка моя говорит, — Людмила облизнула губы, — уж не ведомо мне, правда то или выдумка.