— Кашка в горшочке буль-буль, кошка у печки мур-мур, спи, моя крошка, бай-бай, глазки свои закрывай…

Серая и полосатая кладбищенская кошка нашла теплый угол, пригрелась и расслабилась. Она даже котенка принесла, в надежде, что у нее теперь есть свой настоящий дом. Глупая полосатая кошка…

Знаете, что страшнее всего? А страшнее всего — знать и молчать. Делать вид, что ничего не происходит, улыбаться, говорить о домашних делах так, чтобы ему не хотелось сбежать и забиться в самый дальний угол кабинета. Смотреть, как он мучается, и усугублять страдания каждым своим словом и движением. Смотреть, как он травит себя ревностью, и продолжать подмешивать этот яд в каждое слово.

Нельзя воевать и не лить кровь, нельзя сражаться и не убивать — себя, его, хрупкое доверие и стальную убежденность в правоте. Эта невидимая война за любовь к Диану убивала их обоих сразу. Фэйм чувствовала, как ее размеренная, однообразная, но заполненная хлопотами жизнь становится слишком велика для нее, как постепенно она теряется в бесконечном молчаливом кружении вокруг да около и насколько плотно она сжимается вокруг горла Росса. Словно ошейник на шее бесхвостого Рино. Еще немного, и леди Джевидж безвозвратно канет на дно бездны, имя которой Одиночество, а лорд канцлер рванет удавку что есть силы, не только освободившись от давления, но заодно окончательно порвав все невидимые ниточки, связывающие их воедино. Легче не станет никому, но и возврата не будет.

И не сказать, и не нарушить обет, данный Великому Л'лэ. Хоть криком кричи от безнадежности. И не потому что страшно, а оттого, что знаешь — проболтаешься, и случится что-то… непоправимое, чудовищное. Обязательно, непременно случится, и не с ними, а с Дианом. Не стал бы Великий Неспящий брать с Фэйм слово и настойчиво напоминать о клятве. Только на силу Огнерожденного и уповала она. Подарив им с Россом возможность иметь ребенка, он не оставит малыша без внимания, а покровительство столь могучих сил чего-то да стоит.

Вот бы сказать ожесточенному на всех чаровников Россу, что их мальчик ни за что не станет обычным магом, ведь дремлющий в нем дар от самого Великого Л'лэ — он не может быть ординарным. Росс бы поверил, с радостью ухватился бы за тончайшую ниточку надежды и честно позволил себе принять ребенка. Но нельзя. Ни намека, ни подсказки, ни зацепки. Таково условие, такова плата за память и душу лорда Джевиджа.

Мудр и велик Древний Неспящий — он заставил платить всех, сполна и по всем счетам. Фэйм — за чудо, Росса — за старые привычки и незыблемые принципы. Так всегда бывает, когда на помощь смертным являются нездешние силы, многократно превышающие человеческие возможности. Стоит воззвать к чему-то большему и быть услышанным, расплата не замедлит ждать. Лучше перетерпеть, лучше смириться и принять неизбежное, ибо кто просил о невозможном, тому и отдать придется все. И знаете, что самое удивительное? Те, кому открывается сей вечный, жестокий и незыблемый закон бытия, никогда не согласились бы повернуть время вспять, никогда не отреклись бы от содеянного.

Вот и Фэймрил скорей живьем легла бы в могилу, чем отказалась от помощи Великого Л'лэ, потому что тогда у нее не было бы ни Росса, ни Диана, ни всех остальных — дальних, ставших близкими, почти родными. Нет, никогда и ни за что!

Она даже сама не подозревала, насколько похожа стала на своего возлюбленного супруга в этот миг. Та же ровная спина, гордо вскинутый подбородок и хищный прищур темно-золотистых глаз.

Пока мы живы, есть надежда все исправить, правда, любимый?

Что за лето выдалось, что за лето… Прости, ВсеТворец, но лучше бы круглый год зима была — нелюбимая, сырая и слякотная, чем такое лето. Но если на Эарфирен и его жителей навалилась только жара, то на лорда канцлера — все остальное. Шиэтра слала последовательно дипломатов, ноты протеста и наемных убийц; дамодарские фанатики едва не совершили самосуд над эльлорским послом; в аннексированном Джотсане началось народное восстание; зашевелились контрабандисты и грабители на кехтанской границе; в Совете Лордов намертво сцепились партия новаторов с проклерикальным лобби, в честь чего провалили очередной протекционистский закон, касаемый некоторых марок чугуна, и все это сыпалось на голову Росса, как гнилые яблоки из дырявого мешка. А еще слухи… вернее, слушки… про странные обстоятельства появления на свет Диана Джевиджа. Шепоток пошел внезапно. Якобы не на моря ездили немолодые супруги, а к знаменитому мэтру Келиару, чтобы посредством магического ритуала помог зачать наследника. Желательно здоровенького и мужеского полу — так оно и вышло. И, дескать, не зря роды принимал отрекшийся маг, а в охранниках у канцлера ходит экзорт. Как-то сразу забылись все обвинения в том, что Кири их с Фэйм внебрачная дочь, все внимание светских сплетников переключилось на малыша Диана. В салонах шептались, газеты намекали, император хмурил бровь, а Росс делал вид, что ничего не замечает. Самая лучшая тактика — отстраниться и ни словом, ни жестом не выдать истинных чувств. Что бы ни случилось — нас это не касается. Пусть сумеют по-настоящему прижать, тогда и будем объясняться, сказал себе Джевидж и решил дождаться, пока схлынет волна нездорового интереса. А она, волна эта, возьми и не схлынь. Наоборот, интерес к семейству Джевиджей только подогревался день ото дня. Лорд Урграйн доложил, кто это такой кипучий оказался. Даетжина Махавир, кто же еще? И тогда Росс не на шутку испугался. А вдруг доведалась каким-то непостижимым образом старая… выхухоль, что Диан — будущий маг? Хотя Кориней клялся ВсеТворцом и Великим Л'лэ, что такое даже великой магичке не под силу. И все же ушки у лорда канцлера стали на макушке торчком. Загнанный в угол, не в силах предпринять что-то радикальное, дабы заткнуть пасть зловредной мэтрессе, он ждал вызова к Его императорскому величеству. И дождался.

Конечно, можно предположить, что Раил Второй вызвал лорда канцлера, чтобы обсудить дела государственной важности, и скорее всего так оно и есть, но не до конца. Слишком хорошо Росс знал своего сюзерена. Для работы у них есть каждый пятый и десятый день в декаде, строго оговоренные заранее часы, утвержденный график совещаний с министрами и без оных, а приглашение, переданное с фельдъегерем, в неурочный час, означает только одно — разговор настолько важен и конфиденциален, что личному секретарю монарха срочно пришлось менять расписание.

По мраморной лестнице лорд Джевидж поднимался не столь величественно, как ему хотелось бы, но и не вызывая жалости. Придворные, гвардейцы и лакеи прекрасно знали, что хромота и унылый вид не имеют никакого значения и, ежели понадобится, он их всех к ногтю прижмет, невзирая на увечья.

«А ведь были времена, когда взлетал по этой лестнице, ног под собой не чуя от гордости и важности», — с грустью вспомнилось Россу. Молодой полковник, а затем генерал и маршал просто обожал шикануть до блеска начищенными сапогами, металлическим прибором парадного мундира — золотым шитьем, галунами, пуговицами, эполетами, аксельбантами. Чувствовать на себе завистливые взгляды мужчин и восторженные — женщин, ощущать свою значимость, почти избранность и одновременно понимать, сколь эфемерны почести, сколь преходяща слава. Сегодня он — увенчан венком победителя, а завтра… Нет, вовсе не низвергнут с пьедестала. Просто лежит, обнявшись с землей, хладным трупом. Орден не защитит от пули, былые победы не уберегут от рубящего удара палашом, а императорский прием в твою честь не спасет от пушечного снаряда. К счастью для себя, Росс Кайлин Джевидж прекрасно знал, насколько коротка дорожка от объекта восторженных рукоплесканий и дружеских объятий сильных мира сего до горки обгорелого мяса и пищи для червей.

И тем не менее воспоминания о прошлых победах казались прекрасными. Мир алой ковровой дорожкой стелился к ногам удачливого и, давайте не забывать, талантливого полководца. Его пьянил запах пороха, ему сладок был звук ружейных и пушечных залпов, а вкус крови во рту — желаннее вина. И мечта о Восточных Территориях не давала покоя.

«Дознайся о твоих мыслях современники и жизнеописатели, то-то посмеялись бы, — сказал себе Росс, скользя взглядом по картинам с батальными сценами, развешанным на стенах. — Романтика из мозгов быстро выветрилась, а вот мечта осталась. И много ли мужчин могут похвастаться, что полностью осуществили главную мечту всей жизни?»

Секретарь Раила при виде канцлера вскочил из-за стола и по-военному четко отрапортовал:

— Его императорское величество готов принять вас, милорд.

— Спасибо, лейтенант.

В эту самую минуту напольные часы, корпус которых изображал самую высокую башню старого Королевского Замка, пробили ровно десять часов утра. Точность — это, безусловно, вежливость, но отнюдь не только королей.

«Ты все-таки такой… напыщенный идиот», — самокритично ухмыльнулся своему отражению в стеклянной дверце Росс, входя в императорский кабинет.

Там его поджидал не только Раил, но и командор Урграйн — серьезные и… крайне озабоченные.

«От-лич-но!» — поздравил себя Джевидж. Сбылись самые его мрачные прогнозы.

Неумение читать по непроницаемым чертам лица Джевиджа Раил Второй относил к одному из самых главных своих недостатков. Его всегда немного смущала невозможность узнать чуть больше, чем сказано вслух, при том что для Росса монаршие замыслы всегда оставались приоткрытой книгой. Это было несправедливо.

Они встретились глазами. Джевидж церемонно поприветствовал своего государя, поклонившись чуть неловко и скованно.

«Он болен, — напомнил себе Раил. — Смертельно болен и очень устал. Все будет ему только во благо…» По Джевиджу было видно, что смерть уже коснулась его крылом. О том же говорили секретные отчеты Урграйна. Падучая, регулярные приступы желудочной язвы, последствия контузии — похвастаться нечем. Недолго лорду канцлеру осталось землю топтать, потому он рвал жилы и так отчаянно торопился исполнить все задумки, закрепить достигнутый общественный прогресс в законах и умах людей.

— Присаживайтесь, Росс. Я рад вас видеть… в добром здравии.

— Спасибо, сир, — без привычной лихой улыбки ответствовал тот.

Сел так ровно, словно на скамью подсудимых, выслушать приговор.

— Я не вправе вас осуждать, должно быть, я поступил бы так же, — мягко сказал император, сплетя пальцы в замок, чтобы они не дрожали от волнения. — Даже наверняка так оно и было бы. Одного я не пойму, почему вы не рассказали сразу? Из-за… нее?

Джевидж задумчиво сдвинул густые брови.

— Я не совсем понимаю, что вы хотите этим сказать, Ваше императорское величество? О чем вы?

— О ваших жене и сыне, — более жестким тоном заявил Ра- ил. — Почему вы скрыли тот факт, что ваш сын родился магом?

Но взять на испуг бывшего боевого генерала не вышло, если не считать, что последовавшая пауза оказалась несколько затянута для абсолютно невиновного человека, а Росс всегда соображал быстро.

— С моим сыном все в порядке, государь, — чопорно ответствовал канцлер.

— Вы уверены, милорд? — вклинился в разговор командор Урграйн. — А у моих… источников иные впечатления и о вашей жене, и о вашем сыне.

— Вот как?! — в глазах Джевиджа зажегся дьявольский огонек. — Кто-то из ваших источников настолько близок с моей женой, что знает больше, чем я? Это намек такой? Вспомнились старые времена?

Еще мгновение, и по стенам пошли бы трещины от вложенной в каждый звук сказанного разрушительной злости. Еще не выветрились из памяти лорда канцлера участливые беседы с императором относительно Ранвинэл.

— Леди Джевидж свято блюдет супружескую верность, — отчеканил оскорбленный до глубины души командор. — Росс, я не ожидал от вас такой вопиющей грубости. Пусть вам будет стыдно.

— А я смел надеяться, что Тайная служба не станет шпионить за моей семьей. Хотя бы просто из уважения, если не из-за долгих лет дружбы лично с вами, Лласар. И менее всего я думал, что подконтрольная мне служба будет использовать в качестве источников информации — нелепые слухи и мажьи сплетни.

— Я по-прежнему ваш друг, но вы почему-то не торопились сообщить о столь важном открытии, как магический дар вашего сына, хотя это ваш святой долг перед престолом Эльлора. У канцлера империи не должно быть тайн от государя, которому он принес вассальную клятву и присягу верности.

Во всем был прав глава Тайной службы, а лорд Джевидж действительно совершил достойный порицания проступок. Если кто-то сумеет это доказать, естественно.

— Если уровень Диана Джевиджа таков, как мы предполагаем, то он проявит себя уже в три года, — настаивал командор Урграйн. — Росс, это будет катастрофа для вашей карьеры. Совет Лордов тут же обвинит вас в конфликте интересов. Ваши… наши враги наконец-то обретут реальное оружие против вас, а Ковен только возрадуется. Им не пришлось ничего делать, в глазах общества вы станете намертво повязаны с магами — вы скомпрометированы.

И снова в самую точку. Прецеденты уже случались. Граф Шериш вынужден был удалиться в добровольное изгнание за то, что утаил дочь-магичку. Волшебная сила, словно безвременная смерть, висит над каждым в этом мире, такое может случиться в каждой семье: простолюдин всего лишь утратит со временем домочадца, купец, тот еще и порадуется, но во власть чародея никто не пустит.

— Мой сын — совершенно нормальный ребенок, — отрезал Джевидж, опасно сузив глаза.

Урграйн с укором поглядел на императора. Он был с самого начала против этой провокации, считая, что тем самым они безвинно загоняют Росса в угол. Ведь доказательств никаких нет, одни только подозрения, основанные на смутных догадках. Если тот признается, то придется тут же отправлять его в отставку, если упрется и, чего доброго, потребует освидетельствования, то… дело все равно кончится отставкой. В любом случае, они теряют умного и сильного канцлера, не успевшего еще выпестовать себе преемника.

Как это ни цинично прозвучит, но ни для кого не секрет, что лорд Джевидж долго не протянет, ему нужна замена, причем лучше всего более-менее равноценная. А у хорошего правителя не бывает незаменимых подданных, по крайней мере, не должно быть.

— Я готов подать в отставку немедленно, — решительно заявил канцлер.

«Ну вот! Получите, что хотели, Ваше императорское величество!» — поморщился Урграйн.

— Ни в коем случае! — воскликнул Раил, громким шлепком впечатывая широкую ладонь в столешницу. — Об этом не может быть и речи! Мне… Эльлору не нужен подобный акт… хм… самопожертвования.

«Тебе и так осталось мало, я не хочу тебя добивать!» — хотелось крикнуть императору, но он сдержался.

— Так чего же вы хотите от меня, сир? — пожал плечами Росс. — Чтобы я начал каяться в несуществующих грехах?

Что-то такое, немного странное было в его тоне, что-то виноватое, как показалось Раилу, и он решил надавить сильнее:

— Несуществующих? Вы готовы присягнуть? Готовы поставить на то, что эдак через пять лет ваш мальчик не проявит магических способностей? Возможно, ваша супруга знает чуть больше, чем говорит?

— Не касайтесь моей жены, сир, — огрызнулся канцлер.

Фэймрил Джевидж с самого начала вызывала у Раила двойственные чувства. С одной стороны, более достойной женщины не найти во всем Эльлоре — настоящая аристократка и по крови, и по духу, а с другой — вся та жуткая история с похищением памяти, двойником-подменышем и заговором магов случилась из-за нее. Пусть вина косвенная, пусть ненарочная, но она есть. «Жена мага» — несмываемое вечное клеймо. Зря, что ли, в старину таких женщин изгоняли из общины и верили, будто душа их погублена навсегда? Всегда небрежно относившийся к традициями и чужим мнениям, Росс опрометчиво связал свою жизнь с проклятым созданием и быстро поплатился за содеянное — ему теперь сложно доверять так же безраздельно, как раньше.

— Я надеюсь, что вы отдаете себе отчет в том, что делаете? Как долго вы сможете прятать… хм… способности сына? — рассуждал вслух командор Урграйн, повинуясь безмолвному монаршему приказу продолжать давление. — Самое большее — семь лет. А потом правда откроется. И что тогда?

«И ты столько не проживешь, мой упрямый и недальновидный друг».

— И ничего тогда не случится.

— Вы так уверены. В любом случае, можно кое-что придумать… — молвил император, забрасывая еще одну приманку.

Странное у него при этом было выражение лица.

— Например? — холодно поинтересовался Джевидж.

— Признать мажью сущность Диана и отдалить его, — предложил Раил и тут же отвел глаза.

Невинные на первый взгляд слова означали вещь гораздо более серьезную, чем может показаться. Не случайно лорд Джевидж дернулся, как от хлесткой пощечины, и на скулах его тут же вспухли желваки.

— Фактически — это… развод с Фэйм

Росс остекленел взглядом, будто мертвец.

— Именно.

Отдалить… ВсеТворец! Как просто. Публично назвать ребенка магом и одновременно отказать ему в сыновних правах, удалить из своего дома, не видеть, не говорить. Некоторые так и делали. И ничего — жили дальше как ни в чем не бывало.

— Нет, — почти беззвучно ответил канцлер, глядя куда-то в пространство.

— Росс… послушайте… — взмолился Раил.

— Нет!!!

Так не должно говорить с императором, так нельзя отвечать государю: кричать в лицо во все горло. Джевидж мгновенно взял себя в руки.

— Мой сын — не маг, и даже если бы вы оказались правы — я не откажусь от Фэйм, — отрывисто бросил он. — Я предпочту опалу, изгнание или повешение как предателя, если вам так угодно.

«Значит, женщина тебе дороже империи. Жаль».

— Она вас околдовала, — печально вздохнул Раил.

— Пусть! Она. Моя. Жена.

Плотно сжатые белые губы, горящие лихорадочным огнем глаза, пальцы, стиснутые в кулаки до судорог, — он всегда был таким, он никогда не отрекался ни от чего в своей жизни. Даже от первой жены — презренного, слабовольного существа с нравом блудливой кошки. Сколько его уговаривали развестись с Ранвинэл? Да постоянно. Но Росс даже слышать не хотел. «Я по доброй воле женился на ней, — говорил. — Никто меня не заставлял. Она останется моей женой до конца!» Отсюда же признание бастарда — Ольрина. Любой выбор, сделанный Джевиджем, навсегда оставался с ним — без сожалений, без раскаяния, без терзаний.

К своему ужасу, Его императорское величество отчетливо углядел холодное безумие в серых глазах Росса, такое себе расчетливое, изысканное сумасшествие, эстетское помешательство на женщине, которое не имеет ничего общего с банальной любовью. Любовь?! Тьфу! Она живет самое большее три года и умирает медленной смертью от удушья. Оказывается, Джевидж не влюблен, он — безумен.

В докладных записках лорда Урграйна упоминалось о странном отношении лорда канцлера к сыну, почти неприятии, почти отречении, но, по всей видимости, на миледи странности не распространялись. Они с Лласаром ошиблись, причем самым роковым образом. А ведь хотели сделать как лучше. Раил никогда не отличался особым человеколюбием, но собственноручно умертвить старинного, загнанного судьбой в угол друга он не мог. Не мог себя заставить, если сказать точнее.

— Я не позволю вам сейчас подать в отставку, я не хочу рушить вашу жизнь, я вообще не желаю вам зла, Росс, но вы не оставляете мне выбора, — медленно молвил император.