— Я не знаю, кто из него вырастет, но это будет весьма обстоятельный и целеустремленный человек, — оценил старания малыша Ниал, перед отъездом в университет решивший заглянуть к любимцу.

Он тяжело опустился в пустующее нянькино кресло и вытянул ноги. Неумеренность в еде все больше и больше сказывалась на ширине профессорской талии.

— К тому же очень серьезный, — согласилась Фэйм и, чуть подумав, добавила: — Мне кажется, у Росса что-то случилось.

— Случилось. На него вчера снова напали, — пожал плечами Кориней.

Тогда леди Джевидж поделилась своими наблюдениями и тревожными выводами.

— Никто, кроме меня, вас и самого Росса, не знает правду о малыше. Не забивайте себе голову беспочвенными измышлениями, детка моя. Его императорское величество мог отчитать вашего супруга по множеству поводов, начиная от недавних высказываний в Совете и заканчивая шиэтранским великокняжеским недовольством. Росс — человек мнительный, вот и надумал себе обиду.

Ниал говорил самым обыденным тоном, но от Фэйм не укрылось его беспокойство. Профессор же не дурак, и его любимое слово из четырех букв вовсе не обозначает то место, которым он привык думать. Как всякий ученый-естествоиспытатель, он чрезвычайно внимателен к мелочам.

— Ваш муж отнюдь не чувствует себя стариком, деточка, поэтому так легко бросается планами на грядущую старость. Уж поверьте мне, — вздохнул Ниал. — Я вот стараюсь в послезавтрашний день не заглядывать. Он все равно наступит, а меня в нем может уже и не быть.

«Он вообще не планирует до нее дожить, до вашей пресловутой старости», — загрустила Фэйм, но вслух возмущенно фыркнула на профессора:

— Вот еще! Вы специально меня расстраивать пришли, да? А меня нельзя печалить, если помните.

— Миледи, деточка! Помилуйте! — смешно вскинул пухлые ручки Кориней.

Они так давно и упоенно играли в настоящую семью, что уже и сами поверили в свое единство. Взрослые и юные, здоровые и больные, отрекшиеся и присягнувшие — им всем отчаянно хотелось каждый вечер возвращаться в шумный дом на улице Илши-Райн, встречать друг друга теплыми словами, сидеть за одним столом, говорить и слушать. И чтобы в гостиной вечерами горел свет, Фэйм играла на рояле, Кайр дурачился с Кири, Ниал дремал возле камина, Росс, опустив очки на кончик носа, читал и комментировал газетную статью. А еще совершенно необходимо, чтобы Морран и Касан азартно играли в карты, под ногами у них лежал Рико, а мимо бегали горничные. Чтобы дворецкий пригласил всех отужинать, а после трапезы дружными аплодисментами встретить кудесницу Биби Джетенгру, придумавшую новый десерт: вкусный, питательный, идеально подходящий для больного желудка хозяина дома. И только Диан Джевидж не играл в сложные взрослые игры, не придумывал правил, он точно знал — так и должно быть, и все эти люди — его самая настоящая семья. И нечему тут дивиться. Маленькие будущие волшебники, они знают.

Лорд Джевидж по очереди внимал докладам министров, вернее, делал вид, что погружен в обдумывание услышанного. Пустая формальность, которой он зачастую пренебрегал, сейчас удивительным образом пригодилась. Можно сидеть, беззастенчиво разглядывать говорящего и спокойно размышлять совсем не о докладах. И так как перебивать оратора не в правилах лорда канцлера, никто и не заметит. Мало ли почему Джевидж столь сосредоточен, может быть, и впрямь из-за вчерашнего разноса от императора? Говорят, после аудиенции вылетел из дворца, словно снаряд из пушки, такой же смертоносный и разрушительный, разве только не дымился в разных местах. Именно об этом шептались клерки по всему департаменту, пренебрегая своими обязанностями и рискуя праздным видом навлечь гнев канцлера. Джевиджу доставалось от государя редко, но метко. И теперь служащие поголовно пребывали в состоянии трепетного ожидания последствий. Не то чтобы канцлер злобно отыгрывался на подчиненных, но его просчеты в немалой мере оказывались общей заслугой. Так что все ждали грозу. Но вместо разбора полетов лорд канцлер отправился гулять по парку. Не в одиночестве, разумеется, с магом-телохранителем и тремя охранниками, благо, на слишком далекую прогулку сил ему не хватило. Похромал в одну сторону по аллее и уселся на скамейку, похожий со стороны на больную нахохлившуюся птицу — черный плащ, согнутая спина и острый нос — один к одному старый ворон на ветке. Сидел, наверное, часа два, почти не двигаясь, полуприкрыв воспаленные веки и ловя последние по-настоящему теплые солнечные лучи. После жаркого лета первая осенняя прохлада казалась чудесным избавлением, но Джевидж знал, как быстро ему надоест промозглая эарфиренская осень и затяжная зима. Вот и наслаждался в меру сил, а заодно обдумывал кандидатуру возможного преемника. Дело даже не в предупреждении от Раила, подобные мысли приходили и раньше, особенно после очередного припадка. Кориней честно признался — все идет к недееспособности, если не хуже, и коли жить охота, то с активной работой надо завязывать. Осталось выбрать достойного преемника, способного продолжить начатые преобразования и угодного императору. Но сделать это будет непросто.

Неуклюжими от заживающих ожогов пальцами Росс поднял с земли первый желтый листок, повертел туда-сюда, поглядел на просвет. Его собственная осень только начиналась, но не сулила благостного тепла, а обещала стать жестокой и короткой. Ну и пусть! Какая, собственно, разница, если жизнь сама по себе чертовски короткая штука? Значит, он обязан успеть подготовить преемника, обязан застраховать труд своей жизни, а потом… потом можно будет придумать себе другое занятие. Наверное.

Министр иностранных дел лорд Ферхис Таммаш, министр финансов — Трен Кариони и лорд Эдрих Нишен — министр юстиции. Именно их пригласил Джевидж на это липовое внеплановое заседание, чтобы наконец-то определиться с выбором.

«Итак, кто? — напрямую спросил себя Росс. — Кто из них троих?»

Фэрхис — весьма проницателен, он опытнейший дипломат с сорокалетним стажем. Спокойный и уравновешенный мужчина, еще не разменявший до конца шестой десяток — староват, пожалуй, но зато породистый и умный. С ним у Джевиджа никогда не возникало особых трений, хотя тот и не всегда схватывал на лету. Но если дать себе труд объяснить задумку подробно и в деталях, то вполне способен проникнуться и даже подсказать дельную мысль. Но, дьявол раздери, потребуется самое меньшее двадцать лет, чтобы Эльлор окончательно встал на дорогу, ведущую к их с Раилом мечте — могучей, процветающей империи, где маги знают свое место, народ богатеет, промышленность развивается, закон торжествует, искусства и культура расцветают, а границы спокойны. Да, они в чем-то идеалисты, но надо же стремиться к наилучшему, рассчитывая при этом только на свои силы. Хватит ли у лорда Таммаша здоровья и сил? Есть ли смысл отдавать бразды правления в руки пожилому человеку, хотя опыта и знаний тому не занимать?

Теперь другой кандидат — Кариони. Не аристократ, но выходец из старинной купеческой семьи с устоями и традициями. В молодости прославился как успешный делец, наживший состояние не на биржевой игре, а внедрением новой техники на своих заводах. Впоследствии его банк быстро стал самым влиятельным в Эльлоре, но, когда Трен обратил свой взор в сторону политической карьеры, он без колебаний передал и заводы, и банк под управление братьям. Кариони был не просто богат, а сказочно богат, но вел настолько благопристойный образ жизни, что даже у закоренелых столичных ханжей скулы сводило от скуки. Сказывалось суровое воспитание.

Пока министр финансов по памяти пересказывал свой доклад, Джевидж внимательно его рассматривал, пытаясь по внешним чертам угадать особенности характера.

Аккуратный пробор в редеющих волосах — значит, педант, что для финансиста основная добродетель. Скорбные складки у рта из-за общей мрачности натуры или знак внутренней сокрытой боли? На переносице след от дужки очков, а делает вид, что читает по бумажке, — это стеснительность или гордыня?

«А сам-то? Смущение уже и дорогу забыло к тебе, дружок, а все равно скрываешь, что слаб зрением», — напомнил сам себе канцлер. А еще Россу понравились руки Трена Кариони — сильные и крепкие, надежные руки настоящего мужчины. И рукопожатие приятное. Но не слишком ли молод? Только-только сорок исполнилось, всего два года в правительстве. И хотя к его министерству никаких претензий за весь срок руководства, но сомнения остаются.

Джевидж перевел взгляд на последнего выступающего министра. Сразу чувствуется бывший военный — иначе откуда бы взяться кавалеристской выправке, ровной спине и пышным франтоватым усам. Лорд Эдрих Нишен вышел в отставку по ранению очень молодым, но подающим надежды капитаном и подался в юриспруденцию, сделав на этом поприще не менее головокружительную карьеру так же стремительно, ибо обладал одновременно профессиональной хваткой, морем здорового честолюбия, жгучим темпераментом и весьма влиятельным отцом. Он был шефом жандармерии, начальником личной безопасности императора, проявил себя только с самой лучшей стороны. Целеустремлен, честен и прекрасно образован. Но чрезмерно, почти болезненно горд, а также слишком зависим от мнения Раила Второго. Получится ли у Эдриха отстоять собственное мнение, если оно разойдется с желаниями императора? Опять же отец — в Совете, сын — канцлер… Не много ли власти в руках одной семьи? Нишены во все времена славились непомерным честолюбием. В карих выпуклых глазах министра юстиции Росс не единожды видел огонек фанатизма, от него не дождаться бесстрастности и незаинтересованности, когда речь пойдет о делах всеимперского масштаба.

«Кто? Кого? Другие еще более сомнительны во всех смыслах, — безмолвно терзался Джевидж, не в силах отдать кому-нибудь окончательное предпочтение. — Или подождать еще немного, присмотреться ко всем троим тщательнее? Дождаться Знака?»

В Знаки Росс верил свято. Они помогли ему, беспамятному и полностью сумасшедшему, найти Фэймрил Эрмаад в Сангарре, они указали ему путь к спасению, к любви и жизни. Не подвели и не обманули, приведя на порог незнакомого дома, в чужом городе, к той, которая стала главным смыслом, отрадой и благословением. Знаки — начиная от внезапного порыва ветра и заканчивая случайной встречей — в воле одного лишь ВсеТворца, и сколько бы ни бурчал профессор Кориней, дескать, мракобесие это и первый признак безумия, но Джевидж продолжал вверять им свою судьбу.

Пусть случится, пусть сдвинется и грянет что-то говорящее чувствительному взору и бдительному уху лорда канцлера яснее ясного — да будет так!

К дьяволу! Хоть мракобесие, хоть придурь — лишь бы сработало.

Лорд Джевидж даже под пыткой не признался бы в своей странной и смешной вере, да и никто, кроме Ниала, знать-то не знал, ибо не так уж часто прибегал он к столь экзотическому методу решения спорных вопросов, но сейчас вышел подходящий случай. Трое достойных мужчин, словно три дороги на сказочном перекрестке. Куда идти — направо, налево или прямо? И топчется перед путеводным камнем хромой рыцарь в поисках единственно верного ответа. Так пошли же ВсеТворец ему Знак, ответь на немую мольбу. Молчишь? Ничего удивительного, между прочим. На то и жизнь дана человеку, и посланы мужчине испытания, чтобы он решал сам. За себя, за семью, за Родину, за всех, в конце концов. На то ему и власть, и сила, и мужество.

Таммаш, Кариони или Нишен? Дипломат, финансист или законник? Кто?

— Спасибо, господа, мне было крайне отрадно выслушать ваши соображения, — сказал Джевидж. — Но на некоторых аспектах я бы хотел остановиться подробнее…

Министры слушали внимательно, удивившись, должно быть, только доброжелательным ноткам в голосе канцлера, более знакомыми в его устах лишь вне службы: на приеме, в гостях или в мужском клубе за карточной партией.

Таммаш в последние годы совсем не пьет, поговаривают, сердце шалит. Кариони — затворник и аскет, почти не участвующий в светской жизни. Нишен, напротив, сердцеед и винолюб, но в меру и без излишеств. Какой же бывший кавалерист откажется от бокала красного и поцелуя красавицы? То-то же, ибо вопрос риторический! Джевиджу припомнились собственные отчаянные пьянки в компании друзей-офицеров и дам полусвета, до которых он в свое время был большой и страстный охотник. Теперь — смешно, а раньше то был единственный способ развеяться и разогнать кровь по жилам. Молодости свойственны крайности — либо война, либо любовь; или жизнь, или смерть; все либо же ничего. Большинству достается война, смерть и ничего.

Росс нетерпеливо тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли.

«Нужен Знак, чтобы поставить точку в бессмысленных метаниях и работать дальше уже на результат. Итак, кто?»

Если пожелать по-настоящему, всем сердцем, то, будьте уверены, обязательно исполнится. Джевидж все-таки получил Знак. Не так, как рассчитывал, но тем не менее сбылось его желание — он обрел свой ответ. Только другой и на иной вопрос. Забавно, правда? Но так тоже бывает.

Так ничего не решив относительно преемника, с тяжестью на душе Росс объявил об окончании заседания, отпуская министров по домам, и тогда Кариони вдруг попросил:

— Ваше высокопревосходительство, не уделите ли мне несколько минут конфиденциально?

Отказывать Трену не было причин, поэтому Джевидж согласился, сделав знак телохранителю, чтобы их оставили одних. За окном стемнело, но канцлер не стал сильнее зажигать газовую лампу, его глаза желали созерцать бархатную темноту за окном. К тому же от усталости в них двоилось.

Кариони не стал тянуть время и сразу перешел к делу.

«Кстати, отличная черта для будущего канцлера, да?»

— Через три дня Кабинет собирается на отчетное заседание.

— Это так.

— Я бы хотел испросить разрешения отсутствовать на этом заседании. По личной причине.

— Могу ли я узнать, какова эта причина? — строго спросил Росс, не скрывая неудовольствия. — Насколько она существенна?

Отчетные заседания случались не так часто, чтобы их необоснованно пропускать. В конце концов, министр финансов — одна из ключевых фигур в правительстве, его мнение зачастую крайне необходимо для принятия решений.

На скулах Трена проступили валики желваков, он молчал и смотрел исподлобья волком. За ним не водилось приступов тупого упрямства, а значит, вопрос чрезвычайно серьезен.

— Я спрашиваю не из праздного любопытства, — более миролюбивым тоном пояснил Джевидж. — Если потребуется, то можно перенести время и даже день. Но хотелось бы знать…

Собеседник задохнулся от возмущения и, пронзив патрона ненавидящим взглядом, заявил срывающимся шепотом:

— Все вы знаете, Ваш-ш-ше высокопревосходительс-с-ство! Если бы… если бы вы… — И осекся, углядев замешательство написанное на лице канцлера. — Говорят…

Росс поморщился:

— Трен, я, разумеется, бессердечная свинья и редкая скотина, но, поверьте, не настолько любопытен, чтобы лично изучать досье на каждого из членов правительства, мне хватает кратких докладных записок от Тайной службы.

Иногда репутация всезнающего манипулятора мешала жить гораздо больше, чем помогала достигать поставленных целей. Очевидно, Кариони решил, будто подозрительный лорд Джевидж специально проверяет его лояльность, а возможно, измыслил еще какую-то каверзу.

— У моего сына назначена консультация с известным врачом — мэтром Ванедйлом, и я бы хотел присутствовать на осмотре. Он — наша последняя надежда, — молвил министр.

Про мэтра Ванедила канцлер слышал впервые.

— А что с вашим ребенком? У меня ведь тоже недавно родился сын, — словно оправдываясь за неуместное любопытство, спросил Росс.

— Это семейная болезнь. Что-то с отделением слизи. У всех наших детей она была.

Кариони говорил отрывисто, почти задыхаясь, борясь с подступающими рыданиями.

— Все четверо умерли в мучениях один за другим. Мы с Нимэль надеялись, что младший избежит этой участи, но он тоже заболел. Мэтр Ванедил считается главным специалистом…

Страшная болезнь подкрадывалась к детям Кариони на втором-третьем году жизни, и постепенно из пышущих здоровьем малышей они превращались в одутловатых, безразличных ко всему старичков, кашляющих, со вздутыми животами, худых и отстающих в развитии.

Теперь многое становилось понятно. И почему Трен ведет такой образ жизни — тоже. У него дома умирали дети, и ни за какие деньги нельзя было купить им лишний год, хотя на врачей, магов, травников и шаманов тратилось целое состояние. Все без толку.

— Я могу попросить мэтра Ниала Коринея осмотреть вашего мальчика. Возможно, он сумеет подсказать дельную мысль или посоветовать лечение, — предложил встревоженный и огорченный Джевидж. — Ниал — мой личный врач и к тому же отрекшийся маг.

Кири болела редко, но каждая ее простуда заставляла Росса переживать и мучиться несуществующей виной. Ему самому не привыкать страдать, но малышка не заслужила ни жара, ни озноба.

— Если это вас не затруднит, милорд. Лишний совет и еще одно мнение не помешают, — сразу же согласился несчастный отец.

— Не затруднит, разумеется, — поспешно заверил его Джевидж. — И я перенесу заседание на другой день. Обещаю.

Вечером Росс рассказал эту историю профессору и затребовал срочного ответа — не случится ли нечто подобное с Кири и Дианом? Тот внимательно выслушал и помрачнел:

— Насколько я могу судить, от этой хвори не поможет никакое лекарство. По непонятной причине в организме неправильно образуется слизь, она становится вязкая и густая, забивая все возможные протоки — в бронхах, в слюнных и поджелудочной железах, в кишках. Ребенок мистрила Кариони умрет той же смертью, как и его старшие братья и сестры, от тяжелейшего бронхита и отказа поджелудочной железы.

— ВсеТворец-Милостивец! Кошмар какой! — ужаснулся Джевидж.

— Но за наших можно не опасаться. Семейные болезни не заразны, они только наследуются от родителей к детям. Хворь прячется в матери с отцом и никак не проявляется. Но дети болеют и умирают. Ванедил ничем помочь не сможет. А я могу посоветовать лишь разжижитель мокроты и обильное питание с исключением всех мучных продуктов и всего содержащего крахмал — в качестве диеты.

Профессор разочарованно развел руками, видя, как потрясла вся эта история Джевиджа:

— К сожалению, медицина не всесильна.

— А магия?

— В данном случае она тоже бесполезна.

Россу даже работать расхотелось, он посидел без всякого толку над бумагами, продолжая думать о Трене Кариони, и, когда понял, что ничего на ум не идет, отправил Моррана Кила спать.

— Мне не понадобится помощь секретаря, мэтр. Вы свободны.

— Спокойной ночи, милорд, — обрадовался маг и шмыгнул за дверь.

Она, может, и выдалась спокойной, но только не для Росса Джевиджа. Сон сбежал от канцлера вприпрыжку, утащив с собой душевный покой, которого и так осталось с наперсток. Не сиделось ему и не лежалось.

Жить в ожидании смерти своего ребенка — ни один палач еще не выдумал худшей муки. Как же Трен выдержал? Он ведь человек сугубо мирный, никогда не бывавший на войне, не видевший смерти вблизи, вокруг и повсеместно. Бывший маршал терялся в догадках. Привычный ко всему, зревший столько крови и людских страданий, посылавший других на верную погибель, сам припадочный и недужный, он впал в форменную истерику, когда прошлым летом у Кири случилась ангина. Виду Росс не подал, но по нескольку раз за ночь ходил проверять, как обстоят дела у приемной дочери, сменяя на посту Фэйм, дежурившую у постельки. А тут четверых похоронить и готовиться каждый день потерять пятого, возможно, последнего своего ребенка. Это немыслимо!