Лорд канцлер бродил по кабинету, не смея отправиться в спальню и продолжить смущать жену переживаниями. Она и так весь вечер поглядывала на него с подозрением и тревогой. Не так уж часто ужин не лез Джевиджу в глотку.

ВсеТворец-Вершитель! Если так больно глядеть на своего, здорового и крепкого ребенка, по несчастливой случайности родившегося магом, то каково же точно знать наперед, сколько твоему сыну отмерено лет жизни? Как жить с роковой обреченностью, почти без надежды?

Росс выпил порошки и прижался лбом к оконному стеклу. По подоконнику стучал меленький дождик, такой осенний, уютный и баюкающий, когда сидишь дома возле камина, потягивая глинтвейн, он же — омерзительная напасть, если застигает тебя в дороге. Не успеешь оглянуться, как промокнешь насквозь и подхватишь пневмонию.

«Вот тебе и «цивильная крыса», а ведь мужеством Трена Кариони следует только восхищаться, — размышлял Джевидж. — А с какой нежностью он говорил о смертельно больном малыше…» В этот момент его пронзила парадоксальная, но такая долгожданная мысль: «Если другие люди могут отдать свою любовь ребенку, который обречен умереть, если они не боятся, значит… значит, оно того стоит, значит, не зря…»

Если бывший маршал хотел, то мог ходить почти бесшумно, и хромота не мешала ничуть. Поэтому ночная нянька не проснулась, когда он осторожно прокрался в детскую. Фэйм, по всей видимости, тоже задремала в ожидании мужа, а убаюканный, сытый Диан сладко почивал в сухих пеленках. Росс нагнулся над колыбелькой, пристально вглядываясь в его личико, даже во младенчестве повторяющее его собственные фамильные черты. Крошечные ладошки сжаты в кулачки, сердитая складочка между белесыми бровками — прирожденный боец, настоящий Джевидж. Отец легонько погладил сына по розовой щечке, едва сдержавшись, чтобы не взять на руки сопящее создание.

«Ты победил, маленький мажонок, — признался Росс безмолвно и абсолютно честно. — Ты оказался сильнее и провел осаду по всем правилам. Деваться мне некуда. Я больше не в силах бороться и сопротивляться, но если ты думаешь, что я сдаюсь на милость победителя, то сильно ошибаешься, родной мой. Я буду любить тебя, любить и лелеять до тех пор, пока ты жив, потому что когда ты станешь магом, то умрешь для меня навсегда. Я похороню тебя в сердце своем, оплачу и стану жить так, как если бы действительно положил тебя в могилу. И буду помнить о чудесном маленьком мальчике, которого так любил, ради которого жил и который тогда еще не был магом».

«Поглядим», — не открывая глаз, ответил сладкой сонной улыбкой Диан на страстный мысленный монолог отца.

«Я сумею!» — нахмурился упрямо Росс.

Джевиджу неоднократно приходилось избавляться от чувств волевым усилием, жертвуя ими ради чего-то иного, более важного и существенного. Как скальпелем по живому телу, так же больно, только без крови. Но пережить можно. Потом на том месте в душе, где жили любовь и привязанность, образуется грубый уродливый шрам, который потихоньку болит в ненастную погоду.

«Не спорю! Попробуй!» — причмокнул губами самоуверенный будущий волшебник.

Что-то очень хорошее снилось ему в этот миг. Ведь что-то же снится младенцам, если они так крепко и счастливо спят? Наверное, есть такие запредельные царства, где бродят их невинные души, еще не знающие горестей, кроме мокрых подгузников, и радости сильнее материнской улыбки. И чудные волшебные врата в то царство стерегут белокосые феи-риилисы,[Феи-риилисы — сказочные создания, хранящие детские сны.] сидящие верхом на синих единорогах. Посему взрослым сновидцам дорога туда заказана на веки вечные. И правильно. Нечего им там делать. Дело взрослых не спать ночами и хранить покой своих невинных чад.

Фэйм замерла в дверном проеме и не верила своим глазам. Неприступный ожесточенный Росс гладил пальцем ручки и ножки Диана, что-то шептал и, по всей вероятности, собирался простоять над колыбелью до утра. Какая-то невидимая сила смыла все внутренние барьеры, ведь даже спина Джевиджа сейчас выражала любовь к малышу.

— Не волнуйся, он хорошо поел и будет спать до утра, — прошептала женщина тихонько, боясь спугнуть столь редкостную птицу — Джевиджеву нежность.

Надо пользоваться моментом, потому что, агрессивный и скрытный по природе, он редко давал увидеть самые тонкие потаенные стороны своей натуры, а на пятом десятке лет мужчину уже не переделаешь.

— Я соскучился по нему, — ответствовал так же тихо лорд канцлер.

«Не мудрено. За три с половиной месяца-то», — усмехнулась мысленно Фэйм, но ничего не сказала, а просто обняла супруга за талию и прижалась щекой к его плечу, присоединяясь к радостному бдению.

«Мы с Дианом победили! — ликовала Фэймрил. — Слава Великому Л'лэ! Жаль только, нельзя раскрыть Россу главную тайну. Или можно?»

Человечья натура такова, что всегда и везде ищет дорожку к запрещенному, маленькую лазеечку, крошечную щель в желаемое. И, что показательно, всегда находит искомое. И сколь бы высоки ни казались стены внутренних крепостей-запретов, сложенных из несгибаемой воли, твердокаменных убеждений и стальных принципов, в них отыщется потайная дверца. Главное, убедить себя в том, что ничего страшного не случится, если хотя бы одним глазком… ну, в общем, все знают, что бывает дальше.

Росс так отчаянно искал предлог позволить себе полюбить сына, что, когда нашел таковой, его «крепость» пала в тот же час. Дав себе зарок и понимая, сколь быстро утекает время, Джевидж припал к источнику своего счастья со всем пылом страстной натуры. На Диана и Кири обрушилась целая лавина любви и обожания. Наверное, Росс и сам от себя не ожидал такого половодья чувств, ибо это была безумная любовь, в том смысле, что в ней не нашлось ни капли рассудочного, чего-то от ума, логического или практичного. Нечеловеческая, почти звериная неутолимая жажда — вот что это. Так волк готов отдать жизнь за своего волчонка и растерзает любого, кто осмелится угрожать жизни детеныша. Так орел от зари до зари без устали печется о пропитании своего беспомощного птенца. Джевидж коршуном кружил над детьми и волком глядел на каждого, кто посягал на их внимание. С профессором Коринеем они почти дрались за право первым утром достать малыша из колыбели, вдохнуть его теплый молочный запах и ответить на сонную бессмысленную улыбку. Ниал, поначалу честно пытавшийся вызвать у милорда собственнические чувства и ревность, попался в расставленную ловушку вместе со своей жертвой. Теперь он сам ревновал и не хотел делиться хитрым маленьким мажонком даже с его родным отцом и чувствовал себя обделенным, почти обворованным.

Фэйм, хоть и нарадоваться не могла такой резкой перемене настроения Росса, потрясенно взирала на каждодневную битву двух немолодых мужчин за внимание одного младенца. Они на полном серьезе строили друг другу козни, плели интриги и ругались до тех пор, пока не додумались по-честному разделить время, отдаваемое детям. Вторая половина дня, после окончания занятий в университете, честно принадлежала Коринею, а вечер — Джевиджу. И упаси ВсеТворец посягнуть хоть на минутку сверх положенного — загрызут.

— Эта хитрая ж-ж-ж… филейная часть — твой муженек, деточка, откровенно мухлюет, — жаловался разобиженный Ниал. — Тоже мне выискался папаша! Он возвращается каждый день все раньше и раньше.

— Разве не этого мы с вами добивались? — сдержанно улыбалась Фэймрил. — По-моему, наш план был именно таков — заставить Росса ощутить себя отцом.

— Он удался! — сокрушался профессор, еще более расстраиваясь. — Но кто ж знал?

Леди Джевидж, к примеру, тоже не могла себе вообразить такой реакции от сдержанного, вечно закованного в панцирь условностей супруга. Не говоря о няньках. Те так и вовсе не привыкли, чтобы сиятельные небожители в раззолоченных мундирах, нисходящие к простым смертным со своих вершин лишь по острейшей необходимости, уделяли своим отпрыскам более трех минут в день, и не знали что и думать, когда милорд отбирал у них детей на два часа кряду.

— В детях есть удивительная прелесть, дорогая, — удивленно объяснил он. — Ты не поверишь, но у меня даже желудок перестал болеть по утрам.

— Это от хорошего настроения и добрых мыслей. От детей ведь не только грязные пеленки и горючие слезы бывают.

— Не исключено. Рядом с Дианом меня охватывает удивительное спокойствие.

Фэймрил только и оставалось, что улыбаться и тихо радоваться своему счастью — видеть умиротворенного, живущего с самим собой в ладу и мире Росса Джевиджа. И — да, он позволил Кири играться со своими орденами — цеплять их на платья куклам и скалывать края «королевской мантии» из бархатной скатерти, когда та рядилась в принцессу.

Хисим-месяц заканчивался так же стремительно, как истощались финансы Ярра и Плонта, заказчик — мистрил Бирида требовал исполнения обещания, а леди Джевидж оставалась столь же недосягаема, как бриллиантовая корона на статуе ВсеТворца в Нэну. И то, пожалуй, украсть священную реликвию проще, чем дотянуться до супруги лорда канцлера.

Пока мистрил Плонт добросовестно обследовал все подходы к дому по Илши-Райн, мистрил Ярр пытался свести знакомство с кем-то из домочадцев.

— В охране там сплошь бывшие рейнджеры, — сетовал рыжий толстячок, затягиваясь горьким дымом самокрутки. — С ними договариваться бесполезно.

— Сойдись с горничной, — безразлично посоветовал Плонт.

— Пробовал, — поморщился Ярр, обиженный таким невысоким мнением напарника о своем воображении. — Это первое, что я сделал, между прочим. А толку? Миледи без охраны никуда не ходит, в театр, в оперу, на приемы только с мужем и телохранителями, даже в саду с детьми гуляет в сопровождении двух верзил. Не дом, а осажденная крепость.

Чистенькая служаночка побрезговала случайным знакомым, но наболтала достаточно, чтобы тому не понадобилось специально развязывать ей язычок.

— Это точно. По ночам собак выпускают бегать и четыре раза делают обход территории, — поделился выводами тощий наемник. — Особняк только штурмом надо брать.

— Заказ выполнять надо, — проворчал Ярр недовольно. — А задаток мы потратили.

— Угу.

— И хочется получить оставшиеся пять тысяч.

— Угу.

Долговязый Плонт не отличался красноречием, и его костлявая длинная физиономия, как правило, не выражала никаких чувств. За то и ценил его шустрый напарник — за контраст и невозмутимость. Ярру же на месте никогда не сиделось, вечно тянуло куда-то. Он и сейчас, подобно мячику, скакал по убого обставленной, нетопленой меблированной комнате, то ли согреваясь в постоянном движении, то ли ища выход накопившимся эмоциям. Аж вспотел в старой, потертой шинели, подобранной на свалке и кое-как очищенной от грязи, отчего вокруг распространялся острый запах свежего и застарелого пота.

— А может, ну его, этого Бириду? А? Или того лучше — давай хлопнем его самого? — горячился он.

— Нет, — заявил Плонт. — Я хочу эту бабу.

Он успел хорошенько разглядеть леди Джевидж, когда они с канцлером выходили из ландо возле оперы. Бархатная кожа покатых плеч, соблазнительные очертания груди под прозрачной газовой накидкой и стройная талия привлекли унылого наемника больше, чем обещанная награда. При одной только мысли, что эта гордая женщина, изнеженная аристократка окажется в полной власти безродного изгоя и убийцы, его охватывало острейшее возбуждение. Воображение подкидывало Плонту самые соблазнительные картинки. Она еще будет умолять взять ее, ползать на коленях, просить оставить жизнь. Особенно когда узнает, в чьи руки попадет. Конечно же, мистрил Плонт снизойдет до мольбы, не сразу, разумеется, немного поломается для порядка. На этой сливочно-мягкой коже даже кровоподтек и рана будут выглядеть прекрасно, как цветы…

Ярр грязно выругался, видя, как и без того тусклые глаза напарника затягиваются мутной пленочкой предвкушения удовольствия. Теперь мистрила Плонта можно резать на куски, но от своей задумки он не отступится. Тем более заказчик разрешил попользоваться пленницей. Хотя вряд ли наемник сделает миледи больнее и хуже, чем мститель Бирида. Ну, помнет-порвет немного, но замордовывать до смерти не станет. Ярр ему не даст. За пять тысяч он против кого угодно восстанет, даже против озверевшего соратника. Так уже бывало. Главное, Плонта вовремя остановить, не дать пустить в ход нож.

— Аристократка… ах-ха…

— Заткнись! И вытащи руку из штанов, похабная морда! — окончательно взорвался коротышка. — На двор иди рукоблудничать! Глядишь, дождик тебя охладит достаточно, чтобы мозги заработали.

— Не кричи на меня, — проворчал Плонт, недовольный, что его так грубо прервали, насильно вызвав из мира грез.

— Надо придумать, как ее выманить!

— Вот ты и думай. Ты у нас самый умный, — промычал долговязый и прямо в одежде лег на кровать, отвернулся к стене и продолжил свое увлекательное занятие.

Напряжение, которое он испытывал, требовало освобождения. Немедленного. А мистрилу Плонту уже не шестнадцать, к слову.

Ярр сплюнул на пол, нахлобучил на макушку липкую от наслоений кожного сала кепку и отправился прямиком в ночную винную лавку. Всем хорош напарник Плонт — дело свое знает, молчалив и покладист, но извращенец, каких свет не видывал. Толстый убийца знал коллегу не первый день, чтобы уяснить, — того возбуждают только собственная безнаказанность и беспомощность пленника.

«Выродок проклятый! Уже бы в золоте купались, если бы не его заскок — обязательно надо снасильничать жертву. И добро бы только баб. Урод!» — бессильно злился Ярр, кусая потрескавшиеся губы.

Кабы не Биридовы тысячи, в которых коротышка отчаянно нуждался, уже давно сделал бы от Плонта ноги куда подальше.

«Зачем, ну зачем надо было… тьфу!.. похищенного мальчишку… это самое? Последний раз с ним работаю!» — твердо решил рыжеволосый убийца, прикладываясь к горлышку бутылки.

Пойло, купленное у неопрятной вонючей бабки в ближайшей подворотне, было настолько паршивое и кислое, что назвать его вином язык не поворачивался, для крепости туда добавили винного спирта. Желудок отчаянно сопротивлялся, но Ярр все равно допил. Ему хотелось согреться, уж больно промозгло и сыро было в их с Плонтом комнате. Прямо как в могиле.

Глава 7

Хуже смерти

Новая привычка лорда канцлера — совершать часовые прогулки по парку, — несомненно, шла на пользу его здоровью, но для охраны обернулась хлопотной обязанностью. В проливной дождь лорд Джевидж все равно надевал непромокаемый плащ и шел на полюбившуюся ему скамейку под раскидистым старым кленом, а охранникам и Моррану приходилось мерзнуть в непогоду, дожидаясь, пока мозги подопечного переработают очередную проблему. Ведь не ради созерцания осенних красок он там сидит битый час. То на спинку откинется, то, наоборот, согнется, упершись локтями на коленки, сожмет виски ладонями. Значит, размышляет о делах государственной важности. По крайней мере, в этом свято убеждены охранники. А Морран Кил уже ни в чем не был уверен, слишком непростой человек его патрон, сложный и непредсказуемый. С равным успехом Росс Джевидж может просто дремать, и не исключен еще вариант, что это толстопузый профессор присоветовал моцион ради тренировки покалеченной ноги, укрепления нервов и профилактики геморроя. Сейчас, говорят, очень модно совершать лечебные пешие прогулки.

Морран не удержался от ухмылки. Ниал Кориней, естественно, сделал акцент на болезни столь уважаемого профессором органа. Циничный, как все лекари, голосистый и языкатый обжора мог кого угодно достать до самых печенок, но обижаться на него — занятие бессмысленное и даже вредное. Потому как все под Десятью Дланями ходим, и, коль что со здоровьем случится, на коленях приползешь к такому доктору. Он отругает, обзовет по- всякому, посмеется, но вылечит.

Даже лорд Джевидж, на что человек злопамятный, а прощает бывшему магу неразборчивость в словах и двусмысленные подколки.

Морран покосился на подопечного, который расслабленно любовался яркой небесной синью, проглядывающей через ярко- желтую листву. Не зря же пронзительная искристая голубизна и насыщенный плотный желтый цвет издавна символизируют месяц-нэнил. Вот и улыбка у патрона затаилась в уголках глаз. Значит, не столько о делах думает, сколько о чем-то приятном. Например, о вчерашнем выходе в оперу, где милорд в основном только и делал, что приставал к собственной жене. Сначала настоял, чтобы она надела платье с эдаким соблазнительным декольте, а потом при каждом удобном и неудобном случае… как бы это поприличнее выразиться, когда речь идет о даме-аристократке… Короче, лапал женушку, точно какой-то пробывший полгода в плавании моряк. Моррану, находящемуся рядом, волей-неволей пришлось наблюдать и за шаловливыми пальчиками милорда, и за пунцовеющими ушками миледи. Впрочем, леди Джевидж скорее всего тоже была не против пошалить, иначе не целовались бы они взахлеб, словно влюбленная парочка впервые дорвавшихся до телесных радостей юнцов. Всю дорогу к дому не отрывались друг от дружки и по возвращении умчались в спальню с неприличной для взрослых, солидных людей скоростью.

Молодые парни из охраны только удивлялись хозяйской прыти да смущенно хихикали, дескать, уже и о душе подумать надо, а все туда же — в постели с супружницей кувыркаться. На что недавно вернувшийся в строй после ранения Касан посмеялся над юношескими заблуждениями и предрек скорое прибавление в семействе. Дело-то нехитрое.

Сказать по правде, за прошедшие полгода маг-экзорт так и не смог определиться со своим отношением к леди Джевидж. Она его… волновала. Поначалу Морран грешным делом решил, что его угораздило влюбиться. В не слишком красивую женщину почти на пятнадцать лет старше, чужую жену да к тому же беременную! Извращение, да и только. Маг ужаснулся глубине своего падения, но потом, дав себе труд поразмыслить, понял, что никакая это не любовь. Фэймрил Джевидж была… совершенно волшебная. Рядом с ней нельзя оставаться трусом, ей можно доверить любую тайну. Каким-то удивительным, невозможным и необъяснимым способом она умела проявлять в находящемся рядом человеке самое лучшее, что в нем есть, — чувства, порывы, наклонности. Один ВсеТворец знает, как миледи это делала, чем брала окружающих, каких потаенных струн касалась, но и Морран, и Кайр, и профессор, и прислуга, и лорд Джевидж искренне считали: все в доме номер 26 по Илши-Райн держится на ее узких покатых плечиках — покой, уют, тепло. За нее без раздумий отдали бы жизни все охранники, и когда бы они пали, то оружие из мертвых рук защитников взяли бы лакеи и горничные.

А с другой стороны, Морран ее побаивался. Причем гораздо больше, чем самого обжигающего гнева лорда Джевиджа. Кроме способности вдохновлять на подвиги, в леди Фэймрил имелось что-то тайное, что-то темное и запредельное. Когда женщина садилась за рояль и целиком погружалась в музыку, это чувствовалось более всего. Глаза ее прямо горели на бледном лице, и где-то на дне огромных черных зрачков полыхало медным расплавом пламя, тонкие пальцы вонзались в клавиши, будто когти гигантской птицы в тушу жертвы. Дорогой, идеально настроенный инструмент стонал от боли и экстаза, когда она делала особо мощный пассаж. Лорд канцлер в этот момент мучительно кривил губы и хмурился мрачнее обычного. Он знал ту черную тайну, которая на несколько мгновений превращала его спокойную и выдержанную супругу в одержимую жаждой мести ланвилассу, знал и тоже боялся. Докопаться до истины Морран пока не мог, но, почитая себя человеком наблюдательным и терпеливым, собирался раскрыть и эту загадку тоже. В конце концов, времени у него теперь будет достаточно, они с милордом сумели договориться о компромиссе. После столь памятной и эмоциональной беседы в положении лежа возле горящего ландо маг размышлял недолго и согласился присягнуть лорду Джевиджу. Да, он стал пожизненным телохранителем канцлера, зато принадлежность Тайной службе превратилась в формальность. Печать Ведьмобоя отныне намертво связывала Моррана Кила с Россом Джевиджем. Смерть подопечного означала утрату волшебного дара, но экзорт счел такую плату оправданной. Он хотел на свободу любой ценой.