— Не пробью прозрачную мигательную перепонку, третье веко гросайдечи, — холодно перебил его Марфор. — Что уже многие глупые гордецы, как я, доказали своей смертью…

Халлен побагровел, но проглотил оскорбление. Наклонив голову, партизан ушел.

— Утром должен пойти снег, — обратился Марфор к Ваниэль. — Крупный, мокрыми хлопьями. Чтобы гросайдечи не смогли подняться в воздух.

— Не беспокойся, — сказала эльфка. — Пойдет.

Сумерки все сгущались, а тропинка все сужалась. Марфор взял Ваниэль за хлястик. Темные эльфы в сумерках видели ничуть не хуже, чем днем, а для тэлери все окружающее уже превратилось в бесформенное серое пятно, из которого внезапно появлялись острые сучья и ветки. И эльф вовсе не хотел остаться в этой темноте один. Марфор вдруг понял, что весь отряд куда-то разошелся, и они бредут по сугробам втроем.

— Ну, вот мы и дома, — сказал Рингрин, останавливаясь посреди особенно колючего кустарника.

— Я представлял себе лагерь Ежей несколько иначе, — заметил Марфор.

Ваниэль хмыкнула, ее глаза полыхнули зеленым светом, как у кошки.

— Дай руку, — сказала она.

Марфор почувствовал, как Рингрин и Ваниэль одновременно взяли его за руки с двух сторон. В следующий миг по глазам эльфа полоснула зеленая вспышка. Когда зрение вернулось к Марфору, он обнаружил себя около грубо сколоченного стола. Брат и сестра телепортировали его в землянку. Рингрин разводил огонь в печке. Ваниэль, присев на корточки, что-то искала в ларе у стены. Марфор с любопытством огляделся.

Подземное убежище Ежей оказалось просторной комнатой квадратной формы. Всю длину одной из стен занимали нары, на которых лежал тюфяк. В дырочки истертой ткани выглядывала солома. На тюфяке стояла горбом смятая медвежья шкура. Стены подземного убежища светились ровным, неярким светом. Все четыре стены были глухими. Однако воздух в подземном убежище был на удивление свежим. Откуда-то даже тянуло небольшим сквознячком. На столе, стоявшем посредине комнаты, лежала механическая игрушка в виде паука. Гномы Эммин-ну-Фуин были большие мастера по части таких вещей. Спинка паука была любовно обтянута черной замшей, и вышит крест белым стеклярусом. Эльф задумчиво посмотрел на игрушку.

— Так вот как, значит, живет принцесса Железного Леса, — произнес Марфор.

В глазах Ваниэль метнулась лукавая искорка.

— Это моя землянка, — мрачно ответил Рингрин.

— Отсюда нет выхода на поверхность? — спросил гость.

— Это ни к чему, — ответила эльфка, выпрямляясь. В руках она держала три жестяные банки с яркими этикетками, на которых были нарисованы коровьи головы и блюдо с аппетитно подрумяненной картошкой. Марфор понял, что Ежи недавно разграбили продовольственный обоз.

— А как же дым от печки? — поинтересовался он. — Вентиляция, наконец?

Ваниэль ткнула пальцем в потолок. Гость присмотрелся и различил несколько черных отверстий, в которые не пролезла бы даже крыса. Эльфка вскрыла банки ножом, оторвала этикетки, смяла и бросила в огонь. Марфор увидел на стене картину. Ему захотелось рассмотреть ее поближе. Он поднялся, ударился головой о потолок. Посыпались обломки корешков и какая-то труха.

— Осторожнее, — проворчал Рингрин.

Принц поставил открытые банки на угли. Пригнувшись, Марфор добрался до стены. На холсте была изображена башня, на верхушке которой располагалась фигура конного воина.

— Что это? — спросил эльф.

— Это вид на главную площадь Бьонгарда, — ответила Ваниэль. — На башню Светлого Всадника.

— Да, — помолчав, сказал Марфор. — Видно, что вы воюете не первый год.

Он вернулся на свое место, взял паучка со стола.

— Смотри, — сказал он принцу и небрежным касанием переломал игрушке ноги.

Глаза Рингрина расширились. Ваниэль передернуло от сухого, почти беззвучного треска, с которым ломались деревянные палочки. Марфор положил паука на стол, повернул ключ в спинке — по солнышку, чтобы завести внутренний механизм. Паук, заскрежетав обломками лап по столу, медленно пополз вперед. Рингрин и Ваниэль смотрели на изуродованную игрушку, как зачарованные. Марфор с удовлетворением заметил, что Рингрин болезненно хмурится, пытаясь понять смысл затеи гостя — неудачная шутка? Бездумное разрушение от усталости после тяжелого дня? Или же что-то иное?

Паук дополз до края стола и упал бы, но Марфор поймал его.

— Смотри внимательно, — повторил ледяной эльф. Взявшись за ключ в спинке, он с силой провернул его против солнца. Внутри игрушки что-то хрустнуло, с нервным теньканьем сорвалась пружина. Переломанные лапки паука обвисли. Марфор положил игрушку на стол. Паук завалился набок и не двигался.

— Понимаешь? — осведомился он у Рингрина.

— Понимаю, — хмуро ответил тот. — Пять далеров троллю в карман. Я знаю, что это смешно, я уже не ребенок, но меня это успокаивало. Я глядел, как он ходит по столу, переваливается с боку на бок… Иногда бывает сложно расслабиться.

Ваниэль ничего не сказала. При виде того, как эльф обошелся с паучком, она испытала необъяснимый, животный ужас, и не хотела в этом признаваться. Марфор хмыкнул.

— Прости, что сломал игрушку, — сказал он. — Можешь удержать с меня… Я хотел показать вам кое-что, да, видимо, это зрелище не для тех глаз. Как люди делают консервы? — спросил он, чтобы сменить тему. — Что это за чары?

Рингрин пожал плечами. Ваниэль сказала:

— Никаких чар там нет. Вообще. Только тушеное мясо и картошка… Но почему-то не портится, очень долго. Я думаю, может быть, дело в том, что в запаянную банку не попадает влага.

— Мандречены и сами не знают, в чем причина, — ответил принц презрительно. — Кто-то прижал кастрюлю слишком плотной крышкой, кто-то заметил, что щи не киснут. Вот и все.

— Да, но никто из нас не заметил этого, — произнес Марфор задумчиво.

Рингрин пожал плечами, произнес заклинание, чтобы не обжечь руку, и вытащил свою банку из огня. Поставив ее на стол, принц стал есть. Ваниэль достала уже разогревшиеся банки для них обоих. Марфор кивком поблагодарил ее.

Закончив трапезу, принц сказал:

— Марфор, твое место у стены. Я пойду проверю, как там наши.

Рингрин телепортировался из землянки. Марфор почувствовал, что за время трапезы брат и сестра обменялись несколькими весьма энергичными телепатеммами, и уход принца его не удивил. Ледяной эльф свернул полушубок, пристроил его вместо подушки и улегся у стены. Ваниэль доела, положила пустые банки в печь и плотно прикрыла дверцу. Затем пробормотала себе под нос заклинание, и сияние стен погасло. Марфор услышал шаги, потом зашуршал тюфяк. Эльфка тоже забралась на нары. Ширина походного ложа позволяла обоим лежать на спине, и между ними еще оставалось сантиметров шестьдесят, как раз для Рингрина.

В печке потрескивали угли. На земляном полу лежал алый блик из-под дверцы.

— Ты не спишь? — сказал Марфор.

— Нет.

— Ты меня хочешь?

Ваниэль чуть замялась, но все же ответила:

— Да.

— Давай уже завтра, Черная Стрела, — сказал Марфор. — Когда мы победим, принцесса отблагодарит победителя дракона, как заведено…

— Когда ты победишь, — сказала Ваниэль. — Теперь я понимаю, откуда пошла поговорка: «гордый, как ледяной эльф». Как скажешь, Марфор. Но позволь, я поделюсь с тобой еще одной пословицей. Нашей, партизанской. «Завтра не всегда наступает».

Эльф усмехнулся и повернулся к Ваниэль.

Она боялась назвать его другим именем, но неожиданно поняла, что успела забыть одну простую вещь — несмотря на одинаковость выполняемых движений, каждый делает их по-своему. Это и есть характер. Сутью же Марфора, как можно было заметить еще во время стрельбы по иллюзиям, была неторопливая изощренность. Став с нею единым целым, он все равно умудрился остаться один, и эта отстраненность, из-под которой в конце огненным фонтаном прорывается боль, напомнила Ваниэль совсем другого эльфа, не того, кто делил с ней эти тесные нары так долго, и которого две недели назад принесли из леса с мандреченской стрелой в глазу.

В итоге, она все же произнесла имя, и это имя не было именем Марфора.

— А Шенвэль не придет бить мне морду?

— Нет. Он теперь в воспитательном лагере, если еще жив. Прости, что я тебя так назвала, просто…

— Да все понятно. Пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Завтра, чтобы ни случилось, ты не пойдешь за мной в яму. А то знаю я вас, женщин. Ночь — это ночь, а день — это день.

— Видишь ли, мы, темные эльфы, ценим ночи больше дней.

— Почему же?

— По ночам мандречены не воюют.

Тиндекет и Глиргвай устанавливали пулемет на скальном козырьке. Второй пулемет и Глиргвай были последним грузом, который Хелькар привез на своей твари. Тиндекет с завистью посмотрел на лук Ангмарца, висевший за спиной девушки. Длинный, из матово-коричневого дерева, которое эльф так и не смог распознать, хотя отличал клен от дуба на ощупь, по рисунку коры. Однажды Тиндекет попытался взять лука. Он успел ощутить лишь невыносимый холод, из руки брызнула кровь — тетива пропорола ему ладонь до кости.

— Защита от вора, — сухо сказал Хелькар, пока сестра Че забинтовывала руку матерящемуся эльфу. — Лук можно только подарить.

И видимо, он подарил лук Глиргвай, вместе с колчаном. Из него торчало черное оперение стрел, имевших странный пятиугольный наконечник. Увидев его впервые, Тиндекет рассмеялся и сказал:

— Я знаю, эти стрелы смертельны. Когда они пролетают рядом, врага просто разрывает от смеха.

Но тем не менее, эти стелы убивали, именно своими смешными наконечниками, которые, как выяснилось, в теле жертвы распадались на пять частей и двигались внутри уже самостоятельно. Человек превращался в мешок, набитый кровавой кашей из перемешанных, разорванных внутренностей. Раны от стрел Хелькара не лечились.

Вечерело. Та часть ущелья, где находилась троица, уже была погружена в сумрак. Маха вздохнула, подумав о том, что солнце сейчас бьет в глаза Моркобинину, сидящему на противоположном конце ущелья. Впрочем, к тому времени, когда химмельриттеры появятся, солнце уже скроется за острыми пиками гор. Она подтащила ящики с патронами поближе к Глиргвай и Тиндекету заклинанием Выползка, и теперь разминала руки, втягивая новую порцию Чи.

Ущелье Дункелайс имело форму буквы N и перечеркивало горы Эммин-ну-Фуин в их самой узкой, северной части. Можно было облететь горы и идти над Гламрантом, но тогда химмельриттерам пришлось бы забрать слишком далеко к северу, и на выправление курса у них ушло бы дня два. Хелькар полагал, что они пожелают сократить свое пребывание во враждебной стране по максимуму.

И он оказался прав.

До Мидинваэрна оставалось четыре дня, когда медиумы Энедики сообщили, что химмельриттеры пересекли Димтор южнее урочища Плакун, где и разделились — трое полетели на юг, шестеро — на северо-запад. Отряд Махи выступил налегке. Хелькар пообещал отнести пулеметы, патроны и прочие припасы в ущелье на своей твари. Ежи осмотрели ущелье и выбрали позиции для будущего боя. Моркобинина, Квендихен, Глиргвай и сестру Че Маха поставила в нижней точке, в которой заканчивалась наклонная палочка буквы. Самое главным командирше Ежей казалось, чтобы химмельриттеры не прорвались назад, к равнине. Сами они с Тиндекетом разместились в верхней точке наклонного отрезка, там, где ущелье резко сворачивало на юг. Хелькару предстояло доставить Глиргвай к группе Моркобинина и занять свою позицию в облаках, медленно сгущавшихся над ущельем.

Сейчас Хелькар ждал, пока Тиндекет и Глиргвай разберутся с пулеметом. Им предстояло связать заклинаниями его тонкие длинные ноги и выбоины в почве. Хелькар привалился к теплому боку своей твари. Та свернулась кольцом на краю обрыва — скальной козырек был не так уже велик.

— Ну, вроде все, — сказал Тиндекет.

Глиргвай направилась к Хелькару. Тот откашлялся, извлек из-под полушубка и кольчуги тонкую цепочку, которую всегда носил на шее. На цепочке висели два кольца, украшенные старинными рунами.

— На время битвы мне придется сменить облик, чтобы стать неуязвимым, — сказал Хелькар. — И я хочу показать его вам заранее. Чтобы вы знали, что это я.

— Валяй, — сказала Маха и засунула руки в карманы полушубка.

Эльф неторопливо расстегнул цепочку, снял то кольцо, что было чуть больше в диаметре, застегнул цепочку и надел кольцо на средний палец правой руки.

Тиндекет шумно выдохнул, осел прямо в снег и судорожно вцепился в затвор пулемета. Если бы оружие не было бы заговорено и жестко нацелено в небо, сейчас он бы развернул его, и стрелял бы, пока опустошенный диск сухо не защелкал. Глиргвай застыла на месте. «Биться в мокрых штанах будет очень неудобно», меланхолично подумала она. — «Они же сейчас застынут, будут как деревянные».

— Ух ты, — восхищенно сказала Маха. — Да, вы с тварью теперь очень подходите друг другу.

Эльфка прищурилась и посоветовала:

— Только сдвинь корону набок, вид будет побоевитей.

— Я не могу, — прогрохотал из шлема назгул. — Она приварена.

Глиргвай засмеялась и с облегчением поняла, что ей все же придется сражаться в сухих штанах.

— Так, ну давайте. Уже пора. Садись к нему, Глира, — сказала Маха.

Эльфки крепко обнялись на прощанье.

— Не дрейфь, — сказала Маха. — Мы тебе из кожи гросайдечи к Белльтайну платье справим… Первая девка на деревне будешь.

— Лучше штаны, — мрачно сказала Глиргвай.

— Или так, — согласилась Маха. — Штаны из драконьей кожи, ха! Им же сносу не будет.

— Штаны, платья, — заметил прислушивающийся к разговору Тиндекет. — Плащи надо всем пошить, они ж непромокаемые получатся. Самое то осенью по лесу шастать.

— Там посмотрим, — сказала Маха. — С шести гросайдечей кожи на все должно хватить. Остальное некромантам продадим, я уже договорилась.

Хелькар сел на спину твари, прикрытую попоной. Он не нуждался ни в уздечке, ни в шпорах для того, чтобы управлять чудовищем, ни в седле, чтобы удержаться на спине во время пируэтов — в полете назгул и его тварь становились единым целым. Но про Глиргвай этого сказать было нельзя. Она села перед Хелькаром, и он крепко обнял эльфку за талию. Когда они улетали из Дома, Глиргвай решила сесть сзади и держаться за эльфа. Но ощущать, что поднимаешься на огромную высоту, и видеть перед собой только спину в толстом стеганом жилете, который Хелькар носил поверх кольчуги — это оказалось слишком для девушки. Они поменялись местами, и вид леса под ногами успокоил и очаровал эльфку.

Тиндекет проводил небесных всадников глазами, а потом наклонился к Махе и прошептал ей что-то на ухо. Эльфка хмыкнула.

— Я понимаю, милый, — сказала она почти нежно. — Что тебе очень хочется, чтобы я бросила курить, и ты бескорыстно предлагаешь себя в замену курительной трубки. Но ты упустил вот какой момент. Ты в детстве никогда не лизал железо на морозе?

— Ну, было, — буркнул Тиндекет, еще не понимая, к чему она клонит.

— А если я к тебе примерзну? Кто тебе патронные диски менять будет?

Тиндекет расхохотался.

— Да ну тебя с шуточками твоими, — сказал эльф.

— И вообще, сколько можно суррогатами всякими питаться? — тихо сказала Маха, прижимаясь к нему.

— Ээээ… Ну…. Мы тебе ничего не повредим там? — с сомнением спросил Тиндекет.

— Это я сейчас поврежу кого-нибудь, — мрачно отвечала эльфка и жалобно добавила: — Ну Тин, а если мы умрем сегодня?

Тиндекет вздохнул, отстранился и сел на ящик с патронами — лицом к выходу из ущелья, откуда должны были появиться гросайдечи. Эльф расстегнул полушубок и ремень на штанах, приглашающе похлопал себя по коленке.

— Ура! — воскликнула Маха. — Господин назначил меня любимой женой!

— Да ладно тебе, — проворчал Тиндекет.

Потом он уже ничего не говорил.

В ущелье пришла ночь. Ели на склонах казались дочерьми каменных троллей, наряженными в кольчуги и длинные платья, с островерхими шлемами на головах. В руках они сжимали зубастые гизармы ясеней, давно потерявших последнюю листву. На высоте было холодно, ветер забирался под полушубок, кусал щеки.

— Почему ты меня подобрал? — спросила Глиргвай и высморкалась. — Тогда, когда моя деревня горела? Ты знал моих родителей?

— Нет, я там никого не знал, — ответил Хелькар. — Морана сказала мне, чтобы я был милосерден. Это спасет ее когда-нибудь.

— Ясно, — пробормотала эльфка и уставилась на руку в тяжелой латной перчатке, лежавшую на ее животе.

Второй рукой Хелькар что-то делал за ее спиной. Эльф довольно сильно ворочался, но Глиргвай уже привыкла. Теперь эльфку не обваривало потом от ужаса каждый раз, когда они съезжали с хребта животного то в одну, то в другую сторону. Тварь летела медленно, очень ровно. Глиргвай в который раз подумала о том, что, судя по размеру нижней челюсти, мозгов у летающего ящера чуть больше, чем у белки.

Из-за ее спины появилась рука Хелькара. На раскрытой ладони лежало кольцо. По черневшим на нем рунам Глиргвай узнала второе кольцо из тех, что эльф всегда носил на шее.

— Обручиться хочешь, что ли? — пробурчала озадаченная Глиргвай.

Назгул засмеялся. Из-под шлема это звучало так, словно в кастрюле булькал борщ.

— Нет, — сказал он. — Я уже другой обещался. Возьми, спрячь и послушай меня внимательно.

— Дай мне цепочку тогда, — подумав, сказала Глиргвай. — Из кармана может выпасть.

— Дело говоришь, — согласился Хелькар.

Глиргвай надела кольцо с цепочкой на шею — кожу обожгло замерзшей сталью. Остаток пути над ущельем назгул говорил, а эльфка слушала.

Молча, не перебивая и очень внимательно.

Тиндекет открыл глаза. Кусочек неба, открывшийся ему, был ограничен шеей, плечом Махи и кромкой нависающего над партизанами скального карниза. В этой рамке, в темно-серой глубине неба, двигались шесть черных силуэтов. Для летучих мышей они были слишком велики, да и летели они не безумными зигзагами, а четко выверенным порядком — одна гросайдеч впереди, четыре ромбом, и последняя, шестая — замыкающая.

«Надо будет попросить Хелькара, пусть картину нарисует», подумал Тиндекет и прошептал в ухо Махе:

— Вставай, медвежонок. Они прилетели.

Эльфка спрыгнула легко, словно и не посапывала только что у него на плече. Пока Тиндекет закреплял свою руку в специальном держателе, Маха крепила к затворному механизму первый патронный диск. Эльф был живым прицелом пулемета — он должен был смотреть на мишень, смотреть неотрывно. Пулемет крутился на поворотном кругу сам. Стрелял он тоже сам, второй пулеметчик только должен был поднести фитиль в момент первого выстрела, а потом вовремя менять диски.

«Какие они… красивые», думал Тиндекет, глядя на первую гросайдеч. Она была намного красивее твари, на которой летал Хелькар. Тиндекет смотрел на изящно посаженную голову, на длинную, почти лебединую шею. Но тварь назгула несомненно была мощнее, тут же отметил эльф про себя. И шея у нее была короче и значит, крепче держалась на плечах.

А сейчас только это и было важно.

«Чего он ждет?», подумал Тиндекет. Начать атаку должен был Хелькар. — «Они уже почти над нами».

Тихонько потрескивал фитиль в руках у Махи.

Глиргвай смотрела в ночное небо. Эльфка не могла отвести глаз от гросайдечей, залетевших в Дункелайс для того, чтобы найти здесь свою смерть. Из-за чар сестры Че небо было полно всеми оттенками серого. Гора слева казалась курганом на месте погребения знатного вождя. В высоте виднелись жемчужные облака, из-за которых гросайдечи не могли уйти из зоны поражения пулеметов. Где-то в них прятался невидимый отсюда Хелькар.