— Возьми, но оставь свой. Ты тоже, Виткинс, если заберешь его трутницу, оставь ему свою старую.
— Я свою потерял, сэр, — сказал Виткинс. — А то бы оставил.
Грабеж проходил на удивление цивилизованно. Хронист лишился всех иголок, кроме одной, двух запасных пар носков, мешочка сушеных фруктов, двух голов сахара, ополовиненной бутылки спирта и пары игральных кубиков из слоновой кости. Ему оставили всю прочую одежду, сушеное мясо и недоеденную буханку поразительно черствого ржаного хлеба. Плоский кожаный пенал не тронули вовсе.
Когда грабители запихнули оставшееся добро обратно в саквояж, их предводитель повернулся к Хронисту:
— Ну, теперь давай кошелек.
Хронист отдал кошелек.
— И кольцо.
— Сомневаюсь, что в нем есть серебро, — буркнул Хронист, с трудом стягивая кольцо с пальца.
— А это что у тебя на шее?
Хронист расстегнул рубашку и показал простое кольцо из серого металла, висящее на кожаном шнурке.
— Просто железо, сэр.
Главарь подошел ближе, потер кольцо двумя пальцами и отпустил обратно.
— Оставь себе. Я не из тех, кто встает между человеком и его религией. — Он вытряхнул содержимое кошелька в ладонь, перебрал монеты пальцем, хмыкнул довольно и удивленно заметил: — А за писанину платят лучше, чем я думал, — и стал делить деньги между своими людьми.
— Не стоит, наверно, надеяться, что вы оставите мне один-два пенни? — спросил Хронист. — Чтобы хоть пару раз поесть горячего.
Шестеро молодцов обернулись к нему, словно не веря своим ушам. Предводитель расхохотался.
— Тело Господне! Да у тебя, парень, орехи в штанах не мелкие! — В его голосе звучало ворчливое уважение.
— Вы кажетесь разумным человеком, — пожал плечами Хронист. — А всем нужно что-то есть.
В первый раз за все время главарь шайки улыбнулся:
— С этой мыслью я полностью согласен. — Он взял два пенни, показал всем и положил обратно в кошелек Хрониста. — Вот тебе: по пенни на орех.
Вручив Хронисту кошелек, он затолкал прекрасную, королевского синего цвета рубашку в седельную сумку.
— Спасибо, сэр, — сказал Хронист. — Возможно, вам полезно будет узнать, что в бутылке, которую взял у меня один из ваших людей, древесный спирт — я им протираю перья. Плохо будет, если он его выпьет.
Предводитель снова улыбнулся и кивнул.
— Видите, что с людьми хорошее обращение делает? — спросил он своих соратников и взобрался на лошадь. — Истинное удовольствие было с вами пообщаться, господин писец. Если вы продолжите путь сейчас, то к темноте как раз доберетесь до Аббатсфорда.
Когда стук копыт затих вдали, Хронист перепаковал свой саквояж, убедившись, что все сложено как следует. Потом он стащил один башмак, оторвал подкладку и вытащил из носка плотно замотанную связку монет. Он переложил несколько монет в кошелек, затем развязал штаны, из-под нескольких слоев одежды вытащил еще одну связку монет, часть которых переложил туда же.
Главное на дороге — держать в кошельке правильное количество денег. Положишь слишком мало — грабители разочаруются и станут искать еще; слишком много — придут в восторг и в них разгорится жадность.
Была и третья связка монет — запеченная в ту самую черствую буханку хлеба, которой мог заинтересоваться только совсем уж отчаявшийся грабитель. Эту связку Хронист оставил нетронутой, как и целый серебряный талант, спрятанный в чернильнице. Многие годы он считал эту монету счастливой — ее никто ни разу не нашел.
Хронист не мог не признать, что это было самое цивилизованное ограбление, какому он когда-либо подвергался. Досадно, конечно, потерять лошадь и седло, но можно купить другие в Аббатсфорде, и еще останется довольно, чтобы со всеми удобствами закончить это дурацкое путешествие и встретиться со Скарпи в Трейе.
Повинуясь настоятельному зову природы, Хронист сошел с дороги и продрался сквозь заросли кроваво-красного сумаха. Когда он застегивал штаны, в подлеске что-то зашевелилось и из кустов вырвалась черная тень.
Хронист отпрянул, вскрикнув от ужаса, и тут же понял, что это всего-навсего ворона. Посмеиваясь над собственной глупостью, он оправил одежду и пошел через кусты обратно к дороге, счищая невидимые нити паутины, прилипшие к лицу.
Закинув за спину саквояж и пенал, Хронист вдруг почувствовал, что у него будто камень с души свалился. Самое худшее уже случилось и оказалось не особенно-то и страшным. В ветвях шелестел легкий ветерок, срывая тополиные листья и бросая их, словно золотые монеты, на разрытую колеями дорогу. Одним словом: чудесный денек!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ДЕРЕВО И СЛОВО
Коут лениво листал книгу, пытаясь отгородиться от тишины пустого трактира, когда вдруг отворилась дверь и вошел, пятясь задом, Грейм.
— Только что закончил, — пробубнил он, лавируя с преувеличенной осторожностью между столами. — Думал прошлым вечером принести, да потом решил: «Положу-ка еще слой масла, разотру и просушу». И не скажу, что пожалел. Лорды-леди, вот уж не худшее, что из этих рук выходило!
Между бровями трактирщика пролегла было недоуменная складка, но при виде большого плоского свертка в руках Грейма его озарило:
— А-а! Крепежная доска! Прости, Грейм, это так давно было. Я уж и забыл. — Коут вымученно улыбнулся.
Грейм посмотрел на него с некоторым удивлением:
— Четыре месяца — не слишком долго для дерева из самого Ариена. Да еще при таких дурных дорогах, как щас.
— Четыре месяца… — эхом повторил Коут, но, заметив, что Грейм внимательно за ним наблюдает, поспешно добавил: — Это ж целая жизнь, когда ждешь чего-то. — Он попытался выдавить радостную улыбку, но вышло бледно.
Да и сам Коут выглядел плоховато: не то чтобы нездоровым, но каким-то изможденным — как растение, пересаженное в неподходящую почву и увядающее от нехватки жизненных соков.
Грейм заметил перемену: жесты трактирщика стали скупее и суше, голос утратил глубину. Даже глаза блестели не так ярко, как месяц назад, и словно выцвели. В них стало меньше морской пены и травяной зелени, чем раньше, теперь они напоминали цветом речноросль или бутылку зеленого стекла. А волосы трактирщика, пламеневшие прежде, теперь казались рыжими. Просто рыжими.
Коут развернул ткань и заглянул под нее. Дерево было угольно-черное, с еще более темными прожилками — и тяжелое, как железный лист. Над врезанным в доску словом торчали три темных колышка.
— «Глупость», — прочел Грейм. — Странное имя для меча.
Коут кивнул, изображая полнейшее равнодушие, и спросил:
— Сколько я тебе должен?
Грейм подумал секунду:
— За вычетом того, что ты мне уже дал, и чтобы покрыть стоимость дерева… — В его глазах блеснул хитрый огонек. — Где-то один и три.
Коут отдал ему два таланта:
— Возьми все. С этим деревом трудно работать.
— Это уж точно, — удовлетворенно заметил Грейм. — Под пилой — как каменное. Резец пробую — как железо. А под конец еще и прожечь никак не мог.
— Я заметил, — сказал Коут с искрой интереса и провел пальцем по более темной ложбинке, образованной в дереве буквами. — И как тебе это удалось?
— Ну, — самодовольно отозвался Грейм, — я полдня зря убил, да и притащил его в кузницу. Мы с мальчиком прожгли его каленым железом. Больше двух часов мучились, чтобы почернело. И ни дымка не пустило, зато старой кожей и клевером жуть как смердело. Вот проклятущая штуковина! Что ж это за дерево такое, что не горит?
Грейм подождал минутку, но трактирщик не подавал виду, что слышал вопрос.
— Куда его повесить-то?
Коут приподнялся, чтобы оглядеть зал:
— Оставь пока здесь. Я еще не решил, куда его пристроить.
Грейм отсыпал горсть железных гвоздей и пожелал трактирщику доброго дня. Коут остался за стойкой, рассеянно поглаживая дерево и выбитое слово. Вскоре из кухни вышел Баст и заглянул учителю через плечо.
Оба молчали — долго, словно отдавая дань мертвому.
Наконец Баст заговорил:
— Реши, могу я задать вопрос?
Коут мягко улыбнулся:
— Всегда, Баст.
— Неприятный вопрос?
— Только такие вопросы и имеют смысл.
Они помолчали еще с минуту, разглядывая предмет на стойке, словно стараясь запомнить его в мельчайших подробностях. «Глупость».
Баст открыл было рот, но, не найдя слов, расстроенно закрыл, затем повторил эту пантомиму.
— Покончим с этим, — наконец сказал Коут.
— О чем ты думал? — спросил Баст со странной смесью участия и смущения.
Коут долго молчал, прежде чем ответить.
— Что-то я стал слишком много думать, Баст. Мои величайшие успехи происходили из решений, которые я принимал, когда не раздумывал, а просто делал, что мне подсказывало сердце. Даже если не мог дать разумного объяснения… — Он мечтательно улыбнулся. — И даже если у меня были веские причины не делать того, что я делал.
Баст потер щеку:
— Таким путем ты пытаешься избежать собственных сомнений?
Коут поколебался.
— Можно сказать и так, — признал он.
— Так мог бы сказать я, — бесцеремонно заявил Баст, — А вот ты стал бы все усложнять — неизвестно зачем.
Коут пожал плечами и снова вернулся к созерцанию доски:
— Что ж, делать нечего, придется найти ей место.
— Но не здесь же? — испугался Баст.
Ядовитая усмешка несколько оживила лицо Коута.
— Конечно же здесь, — ответил он, словно радуясь ужасу Баста, затем сжал губы и обвел стены оценивающим взглядом: — Кстати, где ты его припрятал?
— У себя в комнате, — признался Баст. — Под кроватью.
Коут рассеянно покивал, продолжая разглядывать стены:
— Так иди достань. — Он махнул рукой, будто отгоняя муху, и Баст поспешил вон, совершенно расстроенный.
Когда Баст вернулся в зал, помахивая черными ножнами с мечом, на стойке уже красовался ряд сверкающих бутылок, а Коут стоял на освободившейся полке и пристраивал крепежную доску над одной из тяжелых дубовых бочек. При виде ученика он перестал бить по гвоздю и негодующе воскликнул:
— Повежливее, Баст! У тебя в руках настоящая леди, а не простушка с Деревенских танцулек.
Баст замер на полпути к стойке и послушно взял меч обеими руками.
Коут загнал в стену пару гвоздей, накрутил проволоку и надежно закрепил доску на стене.
— Подай, если не сложно, — попросил он с непонятной запинкой.
Обеими руками Баст протянул ему меч, на мгновение став похожим на оруженосца, который подает оружие доблестному рыцарю в сверкающих доспехах. Но здесь никакого рыцаря не было — только обычный человек в фартуке, именующий себя трактирщиком Коутом. Приняв у Баста меч, он выпрямился на полке за стойкой.
Без всякой торжественности трактирщик вытащил меч из ножен. В осеннем свете, заливающем трактир, клинок тускло отливал серовато-белым. Он выглядел совершенно новым: ни единой царапины на сером металле, — но на самом деле был очень стар. И хотя всякий узнал бы в нем настоящий меч, его форму никто — по крайней мере, в этом городке — не назвал бы привычной. Он выглядел так, словно алхимик подверг перегонке десяток мечей, а когда тигель остыл, на дне остался этот: меч в чистом виде. Узкий и изящный, он был смертоносен, как острый камень под быстрой водой.
Коут подержал меч пару секунд. Рука его не дрогнула.
Затем разместил меч на доске. Серовато-белый металл засиял на фоне темного роу, а рукоять почти слилась с деревом. Слово под мечом, черное на черном, словно осуждало: «Глупость».
Коут слез с полки, встал рядом с Бастом и посмотрел на дело своих рук. Первым нарушил молчание Баст.
— Действительно потрясающе, — признал он печальную правду. — Но ведь… — Он умолк и пожал плечами, тщетно пытаясь подобрать слова.
Коут, непривычно веселый, похлопал его по спине:
— На мой счет не беспокойся. — Он заметно оживился, словно повешенный меч придал ему сил. — Мне нравится, — заявил он с внезапной убежденностью и прицепил черные ножны к одному из колышков крепежной доски.
Потом пришло время других дел: надо было протереть и расставить по местам бутылки, приготовить обед, убрать после готовки. На какое-то время оба погрузились в несложные и приятные хлопоты, болтая за работой о всяких пустяках. И лишь когда почти все было приготовлено, стало заметно, как неохотно расстаются они с каждым делом — словно боясь, что работа закончится и трактир снова заполнит тишина.
Но тут случилось нечто неожиданное. Дверь распахнулась, и в «Путеводный камень» хлынула теплая бурлящая волна шума, а за ней потянулись и люди. Болтая, они выбирали столы, бросали рядом свои пожитки и вешали плащи на спинки стульев. Мужчина в рубахе из тяжелых металлических колец отстегнул меч и поставил его у стены. У двоих-троих гостей на поясах висели ножи. Некоторые сразу потребовали выпивки.
Пару секунд Коут и Баст смотрели на все это словно завороженные, а затем слаженно и гладко включились в происходящее. Коут заулыбался и стал разливать напитки. Баст бросился на улицу: посмотреть, есть ли лошади, нуждающиеся в стойлах.
Через десять минут трактир полностью переменился. На стойке звенели монеты, на деревянных блюдах громоздились фрукты и куски сыра, а в кухне над огнем пыхтел большой медный чайник. Гости сдвинули столы и стулья, чтобы усесться одной группой — всего их оказалось около десятка.
Коут угадал, кто здесь кто, едва они вошли. Двое мужчин и две женщины — фургонщики-перевозчики, закаленные долгими годами походной жизни; они радуются, что проведут сегодняшнюю ночь не на ветру. Трое охранников с жесткими цепкими взглядами, от них пахнет железом. Лудильщик с печкой-пузанкой и вечной улыбкой, обнажающей остатки зубов. Два юнца, один рыжеватый, другой темноволосый, оба хорошо одеты и правильно говорят: путешественники, достаточно благоразумные, чтобы объединиться с большей группой ради безопасности на дороге.
Размещение гостей заняло час или два. Сначала поторговались о ценах на комнаты, потом начались дружеские споры, кому с кем спать. Из фургонов и седельных сумок принесли необходимую мелочь. Кто-то потребовал ванну, и вода уже грелась. Лошадям дали сена, и Коут доверху заполнил маслом все лампы.
Лудильщик поспешил на улицу, чтобы провести оставшееся до темноты время с пользой для дела. Со своей двухколесной тележкой, запряженной мулом, он шел по улицам городка, а вокруг него роилась ребятня, выпрашивая сладости, сказки и шимы.
Когда дети поняли, что им ничего не перепадет, их интерес к лудильщику угас. Они окружили кольцом одного из мальчиков и стали хлопать в такт детской песенке, которая уже была стара как мир, когда ее распевали их дедушки и бабушки:
Синим стал огонь в печи —
Что нам делать, научи!
Наутек — со всех ног!
Мальчик в кругу, смеясь, пытался выбраться из кольца, а другие дети отталкивали его.
— Лужу-паяю, — звенел колокольчиком старческий голос. — Кастрюли починяю. Ножи-ножницы точу. Воду прутиком ищу. Вырежу пробку. Есть матушкин листок. Шали из шелку — не уличный платок. Бумага, чтоб писать. Конфеты, чтоб сосать.
Это снова привлекло внимание детей, и они стайкой сбежались к лудильщику. Сопровождаемый этим небольшим парадом, старик шел по улицам, напевая:
— На хороший пояс кожа. Злой черный перец. Кружева работы тонкой, яркие перья. Днем пришел лудильщик в город, утром уж уйдет. Дотемна с работой спорит, песенки поет. Подходи, жена, и дочка гоже подходи, ткани есть, а может, хочешь розовой воды?
Через пару минут он расположился во дворе «Путеводного камня», установил точильное колесо и начал точить нож.
Вокруг старика стали собираться взрослые, а дети вернулись к своей игре. Девочка в центре круга, прикрыв глаза рукой, пыталась поймать других детей, а они убегали, хлопая в ладоши и распевая:
Словно ворон, черен глаз.
Где спасение для нас?
Дальше, ближе — всех увижу.
Лудильщик обслуживал всех в очередь, а иногда одновременно двоих или троих. За острый нож он брал тупой да мелкую монетку. Продавал ножницы и иголки, медные кастрюли и маленькие бутылочки, которые жены прятали, едва купив. Он торговал пуговицами и мешочками с корицей и солью, лаймами из Тинуэ, шоколадом из Тарбеана, полированным рогом из Аэруэха…
А дети тем временем продолжали петь:
Может человек безлицый,
Словно тень, везде явиться.
Вот бы выведать их планы…
Чандрианы, чандрианы.
Путешественники, как прикинул Коут, провели вместе около месяца: достаточно, чтобы притереться друг к другу, но маловато, чтобы начать ссориться из-за пустяков. Запах дорожной пыли и лошадей, исходивший от них, щекотал трактирщику ноздри, словно дорогие духи.
Лучше всего был шум: поскрипывала кожа, хохотали мужчины, трещал и плевался огонь в очаге, кокетничали женщины, кто-то опрокинул стул. Впервые за очень долгое время трактир «Путеводный камень» покинула тишина — впрочем, возможно, она просто хорошо спряталась или истончилась до полной незаметности.
Коут все время оказывался в самой гуще, ни на секунду не прекращая движения, управляя происходящим, словно огромной сложной машиной. Он подбегал с напитком, как только выкрикивали заказ, он говорил и слушал ровно столько, сколько требовалось, он смеялся над шутками, пожимал руки, улыбался и сметал монеты со стойки, будто и в самом деле нуждался в деньгах.
Затем пришло время песен. Когда все любимые песни были спеты, людям захотелось еще, и Коут за стойкой заводил все новые и новые, отбивая такт ладонями. В волосах его плясали отблески пламени, и столько куплетов в «Лудильщике да дубильщике», сколько спел он, никто до сих пор не слыхивал — но никто не обратил на это ни малейшего внимания.
Пару часов спустя в общем зале воцарились уют и непринужденное веселье. Коут раздувал огонь, стоя на коленях перед очагом, как вдруг за его спиной кто-то произнес:
— Квоут?
Трактирщик обернулся, нацепив удивленную улыбочку:
— Сэр?
Это был один из хорошо одетых юношей. Он слегка пошатывался.
— Ты Квоут.
— Коут, сэр, — ответил Коут тем ласковым тоном, каким матери увещевают детей, а трактирщики — подгулявших клиентов.
— Квоут Бескровный! — упорствовал юноша с пьяной уверенностью. — Ты показался мне похожим на кого-то, но на кого, я не мог понять. А потом услышал, как ты поешь, и вспомнил. — Он гордо улыбнулся и постучал пальцем по носу. — Я как-то слышал тебя в Имре. Все глаза проплакал потом. Никогда не слышал ничего подобного ни до, ни после. Прямо сердце разорвалось.
Речь юноши становились все более путаной, но лицо его оставалось непреклонным.
— Я знал, что это не можешь быть ты. Но потом подумал, что все равно ты. У кого еще твои волосы? — Он потряс головой, безуспешно пытаясь протрезветь. — Я видел место в Имре, где ты его убил. Около фонтана. Там все камни распиты. — Он сосредоточенно нахмурился и поправился: — Разбиты. Говорят, никто не может починить.
Рыжеватый юноша снова умолк и тщетно попытался сфокусировать взгляд. Реакция трактирщика его удивила: этот рыжий ухмылялся во весь рот.
— Так ты говоришь, я похож на Квоута? На того самого Квоута? Я тоже всегда так считал. У меня даже гравюра с ним есть в задней комнате. Помощник-то меня все дразнит за нее. А ты можешь ему повторить то, что мне щас сказал?
Коут бросил последнее полено в огонь и встал. Сделал шаг назад от очага, но тут нога его подвернулась, и он неловко рухнул на пол, опрокинув стул.