Без плаща незнакомка уже не производила впечатления девушки-подростка. Ей никак не могло быть меньше тридцати лет. Но ее словно специально пытались сделать незаметной. Узкие бедра, легкий намек на грудь, крохотные ступни. Да и ростом она не дотягивала до взрослой женщины. И как раз поэтому женщина и привлекала к себе внимание. Нет, красивой ее назвать сложно, а вот необычной — да, необычной она была. И Андрей обязательно поинтересовался бы, кто же она такая, если бы накануне не выяснил, что настоящий кумало, особенно — за обедом, женщин вообще замечать не должен. Вот он и не стал приставать к соседям с неуместными расспросами.

Тем более что после неспешного обсуждения с хозяином политических и экономических проблем гость соблаговолил немного пообщаться и с самим Шаховым, благо тот успел сочинить относительно безобидную историю своего появления в краале Бабузе. Андрей скупо, в общих словах рассказал, что пришел сюда с неким торговым караваном из далекой северной страны. Торговали они тканями и металлическими изделиями, обменивая все это на слоновьи бивни и крокодиловую кожу. Банально, конечно, но старик, кажется, принял его слова за чистую монету.

— Значит, ты — торговец? — спросил он несколько хрипловатым, но отнюдь не выдающим старческую слабость голосом.

Гарик старательно переводил, а Хлаканьяна, обратив морщинистое лицо в сторону Шахова, искоса поглядывал и на переводчика.

Андрей решил, что немного правды его рассказу не повредит, и поведал советнику несколько подробностей своей настоящей биографии:

— Нет, я был начальником охраны главного торговца и всего каравана.

— И сколько же воинов было под твоим началом? — Старик прищурил и без того едва заметные в складках морщин глаза.

— Три десятка.

На самом деле, будучи начальником службы безопасности фирмы, Шахов руководил более чем сотней сотрудников, но решил не пугать дедушку масштабами.

— А приходилось ли тебе участвовать в настоящих схватках?

— Приходилось.

— А врагов убивать случалось?

— Случалось, — ответил Андрей, и это опять же было правдой.

— Но по земле кумало не проходил караван, о котором ты рассказываешь, — вдруг заявил хитрый старик.

— Конечно, не проходил, — согласился Шахов, безмятежно улыбаясь и одновременно соображая, куда бы передвинуть маршрут своего гипотетического путешествия — на восток, к побережью, или на запад, где, кажется, должна начинаться пустыня.[?Калахари — самая жаркая пустыня Африки, находится к западу от Зулуленда, большей часть на территории государства Ботсвана.]

Пожалуй, про пустыню можно придумать более душещипательную историю. Он погасил улыбку и продолжил уже другим тоном, сдержанно-скорбным, чуточку киношным, но для местной неискушенной публики, как он надеялся, вполне убедительным:

— Я оставил караван за много дней пути отсюда на восход солнца. Мы слишком понадеялись на проводника, а он, то ли по злому умыслу, то ли по глупости, завел нас в безводную пустыню. Вскоре многие из нас начали мучиться от жажды. Я пытался исправить свою ошибку, посылал разведчиков на поиски воды во все стороны, но не один из них не вернулся. В конце концов пришлось отправиться самому. Воду я нашел, но к тому времени в караване не осталось ни одного живого человека, кроме меня и вот этого юноши.

Хлаканьяна уставился на Гарика так, словно только сейчас заметил.

— Не похоже, что он с тобой из одного племени, — не без ехидства заключил старик. — Он что, тоже из проводников?

Проще было бы воспользоваться этой подсказкой, но Андрей побоялся подставить Гарика. Тот ведь не намного лучше его самого знаком с местными условиями. Нет уж, если не уверен в собственном вранье, лучше говори правду.

— Нет, он пришел вместе со мной из моей страны, но отец его родился где-то в здешних краях. И парнишка сам увязался с нами, чтобы увидеть землю предков.

— Ах, вот откуда он знает язык кумало! — Кажется, старик в первый раз с начала разговора остался доволен ответом. — А тот странный человек, который так неожиданно появился во дворе и так же быстро исчез, он тоже с вами пришел?

Шахов на мгновение замялся. Был соблазн свалить чудачества Мзингвы на повреждение рассудка, вызванное обезвоживанием. Но кто знает, не считается ли здесь, что и с ума люди сходят под действием колдовства? При всей надоедливости шофера, любоваться, как ему в зад забивают колышки, у Андрея не было ни малейшего желания. Жалко парня, глупый он, но добрый. Пусть живет. Вот только как его отмазать?

— Мзингва — большой мастер рассказывать сказочные истории, — Шахов импровизировал на ходу. — К тому же немного знает наш язык. Мы наняли его, когда гостили в племени мудило, чтобы он развлекал нас в пути. С тех прошло два месяца, плату за свои услуги Мзингва уже получил. Почтенный Хлаканьяна, вероятно, заметил его необычную одежду?

Советник в знак согласия молча наклонил лысую голову, и ободренный таким успехом Андрей продолжил свой вдохновенный бред:

— Еще до того, как попали в пустыню, мы отпустили его домой. И вот несколько дней назад снова встретились. Теперь сказочник повсюду ходит за нами. Не сердись на него, пожалуйста. У парня своеобразное чувство юмора. Даже я, хоть и давно его знаю, не всегда могу определить, когда он шутит, а когда говорит серьезно.

Неизвестно, что из сказанного сумел перевести Гарик и что понял с его слов советник вождя, но Мзингва его, похоже, интересовать перестал. Да и Андрей тоже, как ни странно. Хлаканьяна задал еще несколько малозначащих вопросов, потом важно надул щеки и вынес вердикт:

— Что ж, я расскажу вождю, что на его земле гостит бывалый воин, не боящийся к тому же признавать собственные ошибки. Возможно, Сикулуми понадобятся твоя сила, опыт и мужество. Очень скоро понадобятся.

Насколько Шахов понимал в деловых переговорах, это звучало как предложение о сотрудничестве. И категорический отказ от него стал бы большой ошибкой. Как и безоговорочное согласие.

— Вероятно, мне стоит поближе познакомиться с воинским искусством кумало, — уклончиво сказал он. — И тогда станет ясно, смогу ли я быть полезен вождю.

Во взгляде Хлаканьяны мелькнуло даже нечто похожее на уважение.

— Хорошо, и эти твои слова станут известны Сикулуми, — кивнул он. — А теперь я хотел бы поговорить с твоим молодым другом.

Спорить Андрей не стал, все равно от его согласия или несогласия ничего не изменится. Гарик ведь не дурак, слышал, как он разговаривает с советником, и должен сделать выводы. Авось не сболтнет ничего такого, что совсем невозможно будет как-нибудь замять и исправить. И раз уж других неотложных дел у него не осталось, то почему бы не попробовать местного пива?

Он поднял глиняную чашку, слегка напоминающую среднеазиатскую пиалу, заглянул внутрь, скептически сморщил нос при виде мутной, бурой жидкости, не вполне отвечающей его представлениям о том, как должен выглядеть этот напиток, потом шумно выдохнул и сделал осторожный крохотный глоток.

Ёкарный бабай, гадость какая! Как они это пьют? И как Андрей будет это пить? А ведь придется. Особенно если его примут на воинскую службу. С братьями по оружию следует поддерживать дружеские отношения. Но, черт возьми, не такой же ценой?!

Пробиравшемуся к выходу, из последних сил сдерживавшему рвотные позывы Шахову вдруг как-то пронзительно остро захотелось вернуться в свой мир. Но это потом, сначала нужно освободить организм от той отравы, которую он по неосторожности выпил. До внутреннего двора бежать ближе, чем до ворот. Но Андрей успел заметить, что к своей деревенской площади кумало относятся с большим почтением. Не хотелось бы ненароком нанести им кровную обиду, проблевавшись в священном месте. Правда, там же, в особом загоне, ночует и скот кумало. И вытворяет все, что ему, скоту, свойственно делать. Но одно дело — глупые коровы, и совсем другое — человек. Может статься, что Юпитеру не всегда прощается то, что позволено быку.

Он все-таки дотерпел до калитки, пробежал еще шагов десять вдоль забора, но дальше сопротивляться рефлексу уже не мог. Ухватился за ближайшую жердь, чтобы не свалиться в собственные выделения, и прекратил борьбу. Выворачивало Шахова долго и мучительно, словно он только что вернулся с неслабого корпоратива. В конце концов он опустился на четвереньки и оперся свободной рукой о землю. Стало легче, но не сказать, что намного. Ровно настолько, чтобы в голову пробралась запоздалая мысль: а не отравили ли его, часом, гостеприимные туземцы? Но и эта догадка тут же унеслась вместе с новым приступом рвоты.

Лишь несколько минут спустя, когда уже и выблевывать стало нечего, но горло продолжали сжимать спазмы, Андрей почувствовал, что находится здесь в не настолько гордом одиночестве, как ему самому хотелось бы. Возможно, и не почувствовал, а услышал, потому что рядом с ним, оказывается, давно уже пристроился Гарик, а чуть поодаль вовсю старался и Мзингва. Значит, подыхать придется всем вместе? А с другой стороны — раз до сих пор не умерли, то, может быть, уже и не судьба? Пронесло?

Ага, вас бы, гадов, так пронесло!

Гады, как выяснилось, тоже стояли неподалеку, с интересом наблюдая за происходящим. Даже Хлаканьяна, одуванчик божий, и тот пришкандыбал. И как только нестройное трио Шахова, Гарика и Мзингвы умолкло, тут же взял слово.

— Все видели? — негромко, но внятно поинтересовался он. — Они прошли испытание ядом.[?На самом деле испытание ядом проводится несколько иначе. Испытуемый знает, в чем его подозревают, и знает, что ему придется пить. Это не столько яд, сколько колдовское снадобье, действующее лишь на того, кто действительно виновен. А с хорошим человеком ничего страшного, кроме рвотных позывов, не произойдет. Некоторые исследователи считают, что именно страх неминуемой смерти и убивает преступника во время таких испытаний.] Это не злые духи и не такати. Они могут остаться жить в вашем краале.

Ах вот, значит, как?! Не так уж и не прав был Андрей в своих подозрениях. Проверочку устроили? И как же, хотелось бы спросить, выглядели те, кто не прошел испытание?

* * *

На следующий день Хлаканьяна засобирался в обратный путь. Никто и не возражал — скатертью дорога. Но советник неожиданно заявил, что Гарика он заберет с собой. Мол, юноша столь знатного происхождения должен жить в краале вождя, только сначала Хлаканьяна подготовит его, расскажет про обычаи кумало, научит придворному этикету.

Шахова не на шутку встревожили эти новости. Во-первых (а до во-вторых он так и не добрался), о каком таком происхождении речь? Гарик никогда не рассказывал о своем отце, вероятно, потому, что и сам знал о нем не много. Папаша, по сведениям Вадика Бернштейна, свалил на родину, не доучившись в университете, когда сыну еще и двух лет не исполнилось. Какой-то у них в Мозамбике переворот произошел, а потом контрпереворот или что-то вроде того. В общем, не до оставшейся где-то в далекой северной стране семьи ему стало.

Не то чтобы обычная, но и не исключительно редкая история. Сколько их таких по России-матушке бегало — черненьких Миш, Слав, Игорьков? А тут вдруг знатное происхождение откуда-то выплыло. Интересно, сам вспомнил или Хлаканьяна подсказал?

Новоявленного аристократа Шахов отыскал на скотном дворе чинно беседующим с Бонгопой. Каким бы спешным ни было дело, Андрей не решился пренебречь принятыми у кумало приличиями. Выслушал приветствие сына кузнеца, сообщил, что тоже его видит, осведомился о здоровье его самого и членов его семьи, ответил на встречный вопрос и только затем признался, что срочно должен переговорить с Гариком. Зато уж с самим студентом церемониться не стал:

— Ну, Мюнхгаузен, рассказывай, о чем тебя спрашивал Хлаканьяна? А главное — что ты ему ответил?

Гарик свою вину чувствовать наотрез отказался:

— Да ничего я ему такого особенного и не сказал. Только про отца. Как его звали, откуда он был родом, из какого племени.

— Так ты и название его племени знаешь?

— Не знаю, конечно, но старик сам мне подсказал.

— То есть как? — удивился Шахов.

Его самого Хлаканьяна вроде бы все время пытался подловить на вранье, а к студенту вдруг проявил трогательное участие. Странно все это, подозрительно.

— Ну, я ему объяснил, что отец родился на северо-восток отсюда, на берегу океана. В том месте, где в него впадает большая река.[?Имеется в виду Лимпопо, одна из крупнейших рек Южной Африки, протекающая по территории Ботсваны, Зимбабве, ЮАР, а также Мозамбика, где и впадает в Индийский океан.] А из какого он племени, я типа позабыл. И тут Хлаканьяна начал перечислять названия. Я выбрал самое смешное и сказал, что это и есть племя моего отца.

— Ладно, допустим, он поверил. А дальше?

— Дальше он спросил, чем занимался мой отец. Был ли он охотником или воином, гончаром или кузнецом, колдуном или вождем.

— И ты, разумеется, сказал, что вождем, — усмехнулся Шахов.

— А что тут смешного? — обиделся Гарик. — Может, он и стал потом президентом фирмы или банка какого-нибудь. Откуда мне знать? Да хоть бы и министром. Дедушка мой, между прочим, и в самом деле в министерстве работал. Я так Хлаканьяне и сказал.

Андрей опять иронически хмыкнул.

— Да у них и слова-то такого нет — министерство!

— Знаю, что нет, — спокойно парировал студент. — Я сказал, что дед входил в совет старейшин племени.

— А-а, тогда понятно, — разочарованно протянул Шахов, но тут же снова перешел в наступление: — Ну, и чего ты своим враньем добился?

Неужели Гарик не понимает, что один он там пропадет? Ни посоветоваться, ни по душам поговорить не с кем будет. И все время придется себя контролировать, как бы какую-нибудь глупость не сказать или не сделать. Это ж Штирлицем нужно родиться, чтобы такое выдержать! Да и того ведь не сразу к немцам отправили, а сначала в разведшколе обучали, если не в академии. А два курса Финэка в этом деле не сильно помогут.

Возможно, Андрей немного и лукавил, не решался самому себе признаться, что это ему теперь придется тяжело, ему не с кем будет поговорить. В самом прямом смысле, потому как здешний язык он когда еще освоит. Да уж, подставил его студент, натурально подставил.

— Что ты будешь там делать, я спрашиваю?!

— Да что угодно, лишь бы за скотиной по холмам не гоняться! — Гарик тоже понемногу начал выходить из себя. — Думаешь, приятно выслушивать поучения от дикарей, которые даже считать толком не умеют? А там я хотя бы с правящей верхушкой племени общаться буду. И уж конечно, в окружении вождя можно узнать гораздо больше важного и интересного об этом мире.

Шахов с досады хрустнул костяшками пальцев. В том, что говорил студент, была определенная логика. Поговорить с вождем и его приближенными он бы и сам не отказался. Но в то же время он понимал, что нельзя, ни в коем случае нельзя им разбегаться, какие бы радужные перспективы им ни светили, какие бы золотые горы за это ни сулили.

— Да пойми ты, не нравится мне этот Хлаканьяна! — он уже не требовал, а просил, даже умолять был готов. — Что-то он замышляет хитрое и недоброе. И боюсь, что не без твоего участия.

Но Гарик его словно бы и не слышал. Не хотел слышать. И когда это он успел стать таким упрямцем? Или всегда был, только не замечали этого ни Шахов, ни доцент Бернштейн?

— Вот я и узнаю, что он затевает, — самонадеянно заявил студент. — Только мне кажется, что не в Хлаканьяне дело. Просто ты не можешь смириться с тем, что это меня позвал вождь Сикулуми, что теперь от меня зависит, как мы будем жить дальше. Ты привык быть главным, командовать другими, а теперь все изменилось, вот ты и взбесился.

— Ах так? — Шахов побагровел. — Ну и катись к своему Сикулуми. Облизывай его черную задницу. Может, когда-нибудь в главные облизыватели выбьешься, Хлаканьяну на этом посту заменишь.

Гарик побледнел от гнева, но ничего не ответил. Да Андрей бы и не услышал. Он повернулся и быстрым шагом ушел со скотного двора, не попрощавшись с изумленно следившим за этой сценой Бонгопой.

Глава третья

Назвался груздем…

Не попрощался Шахов и с Гариком, когда тот вместе с Хлаканьяной и гренадерами покинул крааль. Потом Андрей весь вечер просидел в гордом одиночестве в хижине, а наутро разыскал Мзингву и заставил шофера переквалифицироваться в учителя зулусского языка. Двое суток он ни на мгновенье не отпускал беднягу от себя, заставляя называть по-зулусски все, что попадалось на глаза. Даже к соседу, снова пригласившему Мзингву курить кальян, они отправились вдвоем, потому что и по дороге, и в гостях Шахов рассчитывал узнать еще несколько новых слов.

Проблемы, конечно же, были. И не только с запоминанием и построение фраз. Некоторые слова Андрей, как ни старался, правильно повторить не мог. Ну, не способен русский человек, не прерывая разговора, так прищелкивать языком, как это делают зулусы.[?Отличительной чертой языковой семьи банту, куда входит и зулусский язык, является наличие особой группы щелкающих звуков.] А если не щелкать, то совсем другой смысл получается.

Осознав, что никогда не научится правильно говорить по-зулусски, Шахов поначалу расстроился. А потом вспомнил некоторых своих знакомых из прежней жизни — и заикающихся, и тех, кто просто в детстве к логопеду не доходил. Но ведь понимали же их как-то окружающие. А со временем и вовсе переставали обращать внимание на дефекты речи, кроме разве что откровенно комических оговорок. Ну так пусть и кумало эти его за заику принимают. И Андрей стал повторять слова чужого языка так, как позволял его собственный язык. С паузами, придыханиями, пусканием слюней и прочими спецэффектами. И если Мзингва не переспрашивал, что эти звуки означают, считал свою задачу выполненной.

А на третий день Шахов пришел к Бабузе и заговорил с ним на родному для кузнеца языке. Плохо заговорил, неправильно, путая, а то и вовсе упуская падежи и спряжения, префиксы и местоимения, но зато сам:

— Я хочу… помогать ты… работать на кузница.

Бабузе понял, что само по себе уже являлось победой.

— Твоя рана больше не болит? — недоверчиво спросил кузнец.

— Много работать — рана быстро заживать, — махнул рукой Шахов. — Я сильный, ты не жалеть.

Но Бабузе все равно решил поначалу не перенапрягать выздоравливающего. Поставил его раздувать меха для плавильной печи, которая также размещалась в кузнице. Собственно, никакой кузницы и не было, просто огороженный участок земли за пределами крааля, с небольшим шалашиком, где хранились нехитрые кузнечные инструменты и сырье для работы. Там же от дождя прятали и меха, чтобы не отсырели.

Работать в кузне, даже на открытом воздухе, занятие не из приятных. Может быть, даже особенно на открытом воздухе. С палящим целый день солнцем еще кое-как удавалось справиться — печь стояла неподалеку от большого, ветвистого дерева, и время от времени его тень накрывала Шахова. Да и смесь из коровьего масла и красной глины, которой Андрей по настоянию кузнеца обмазался с ног до головы, тоже спасала от солнечных ожогов. Но оставалась еще и сама печь! От ее глиняного цилиндрического корпуса так и несло жаром, а прерывать работу нельзя ни на мгновение. Кузнец сразу недовольно оборачивался — дуй, мол, сильней. Если металл застынет недоплавленным, придется все заново начинать. А меха-то примитивные, слабенькие, особо не раздуешься.