К сшитому из бычьей шкуры мешку в форме опрокинутой набок четырехгранной пирамиды со стороны вершины подсоединялся полый коровий рог, который затем вставлялся в отверстие печи. А по швам основания пирамиды, со вшитыми внутрь тонкими, но крепкими прутьями, не позволяющими мешку сминаться, прикрепляли пару ременных полос. Помощник кузнеца закреплял нижнюю полосу, положив на нее тяжелый камень, а потом хватался за верхнюю и начинал дергать, закачивая в печь воздух. Раз-два, вверх-вниз. И все бы ничего, только сжимать меха требовалось полностью, до самой земли, и обычно управлялись с ними, сидя на корточках. Но Шахов в послаблениях не нуждался. Сгибался до земли и разгибался обратно. Чем больше амплитуда движений, тем лучше. И для работы, и для нагрузки на мышцы, чтобы быстрей восстановить прежние кондиции.

Потом плавка заканчивалась и начиналась ковка металла. Андрей брал здоровенный кусок гранита, заменявший здесь тяжелый молот, и со всей силы колотил им по заготовке, лежавшей на наковальне — такому же камню, только еще больших размеров. Раз-два, вверх-вниз. Работал с остервенением, как в молодости в тренажерном зале. И при любой возможности, если хватало дыхания, старался говорить. Впрочем, когда не хватало, тоже старался. Обо всем на свете. Расспрашивал об устройстве плавильной печи, о предметах, которые изготавливал кузнец, о том, сколько стоит его труд, что можно получить в обмен на наконечник копья, мотыгу или топор. Бабузе он сразу предупредил, чтобы тот не рассчитывал поработать в тишине.

— Я говорить — ты не смеяться, отвечать, поправлять. Я учиться.

Кузнец на все чудачества гостя смотрел с добродушной, снисходительной усмешкой. Понимал, что Шаха переживает из-за ссоры с другом, пытается хоть чем-то себя занять. Проснется завтра, почувствует, как ломит все тело после тяжелой работы, и придумает себе занятие попроще. Но Бабузе еще не знал, с кем связался.

Мышцы у Андрея наутро действительно болели, но болели привычно, как всегда в начале тренировочного сбора. Этим профессионального спортсмена не испугаешь. И когда Шахов, едва рассвело, снова заявился в кузню, Бабузе усмехаться перестал. Признал в нем помощника. Зато и требовать стал, как с настоящего подмастерья. Кричал, ругался, а Шахов только радовался, услышав незнакомое слово, просил объяснить, что это значит.

Их разговоры час от часу становились все содержательнее. Андрей действительно учился. Быстро учился, сам удивляясь своим неожиданно открывшимся способностям. На третий день он уже решился завести беседу о том, что его по-настоящему интересовало:

— Хлаканьяна сказал: я скоро нужен Сикулуми. Зачем?

— Воевать, — просто ответил кузнец.

— У Сикулуми мало воинов?

— Каждый кумало — воин, — чуточку обиженно возразил Бабузе. — Если нужно, все мужчины племени пойдут на войну.

— Все мужчины — воины? — переспросил Андрей. — Почему?

На такой сложный вопрос в двух словах ответить было затруднительно. Но тут, очень кстати, одна из дочерей кузнеца принесла обед — две миски кукурузной каши, плошку с кислым молоком и обязательный жбанчик с пивом. Кузнец отложил в сторону молоток, достал из подсобки циновки для себя и для Шахова, расстелил свою, уселся и принялся за еду, между делом продолжая объяснения.

Регулярного войска или какой-либо отборной дружины у кумало нет, да и у соседних племен тоже. Зато юношей одного возраста собирают вместе и поселяют в особом, военном краале. Там они обучаются воинскому искусству, а заодно приглядывают за многочисленными стадами вождя. Точнее, наоборот — пасут скот, а свободное время посвящают упражнениям под руководством опытных командиров.

— Смотри-ка, прямо как у нас! — не удержался от иронии Шахов.

Кузнец подтекста не уловил, зато понял, что этот обычай известен и другим народам. Что только подтверждает его мудрость и правильность.

— Мой средний сын как раз и обучает молодежь военному ремеслу, — гордо продолжил он. — Бонгопа был лучшим бойцом в своем отряде, и, когда пришло время набирать новый, ему предложили остаться и помогать старшим учителям. Теперь, спустя пять лет, он уже и сам стал командиром.

Это известие Андрея обрадовало. Выходит, что он уже знаком с офицером кумальского воинства. Когда-нибудь это знакомство ему пригодится. Но кое-какие детали в рассказе кузнеца его насторожили, заставили задуматься.

— Значит, Хлаканьяна лгал? — спросил он, покончив с кашей. — У Сикулуми много воинов, и я ему не нужен.

Бабузе чуть не захлебнулся кислым молоком.

— Ты ничего не понял, Шаха! — сказал он, откладывая миску в сторону. — Ты даже не догадываешься, какой опасности избежал. Хлаканьяна обладает огромной властью. Он мог приказать, чтобы я выгнал тебя из крааля. И мне пришлось бы подчиниться. Почему он мог отдать такой приказ — теперь уже не важно. Главное, что не отдал. Наоборот, он разрешил тебе поселиться в моем краале.

— Когда он разрешил? — удивился Андрей. — Я не слышал.

— Слышал, но не понял. Он сказал то же самое другими словами. Вспомни, что я тебе объяснял, Шаха. Если начнется война, Сикулуми позовет сражаться всех мужчин племени. А Хлаканьяна сказал, что Сикулуми позовет и тебя. Значит, тебя приняли в племя. Теперь ты — кумало.

Интересное кино! Нет, приятно, конечно, когда тебя признают своим в доску. Но Андрей вроде бы никуда его принимать не просил, заявлений не писал, устных пожеланий не высказывал. С чего вдруг такая спешка, чтобы без него решать?

— А если я не хочу быть кумало?

Может, и не стоило так в лоб спрашивать, но зато так же и отвечать придется, без расшаркиваний и увиливаний.

— Не хочешь — не будь, — спокойно, ничуть не обидевшись, ответил кузнец. — Никто силой не заставит. Гостям у нас тоже рады. Особенно тем, которые чересчур долго не задерживается.

Вот так-то, дорогой Андрей Викторович! Хотел откровенного разговора — получай. И ведь все правильно. Не хочешь быть своим — значит, будешь чужим. А с чужаком долго возиться не станут. Рано или поздно попросят с вещами на выход. И скорее рано, чем поздно. В самый неподходящий момент. И придется тогда все начинать с начала. Только уже без Гарика. А значит, и самого Шахова такой вариант не устраивает.

Студент, конечно, редкостным говнюком оказался, но не бросать же парня одного в чужой стране. Даже хуже того, в чужом мире либо в чужом времени. Он ведь только с виду такой же, как здешние папуасы, а на самом деле ему еще трудней будет вживаться в другие условия. Как раз из-за своей похожести. Нет, вляпались вдвоем — вдвоем и выбираться надо. Только еще один вопрос уточнить нужно:

— Но если я буду кумало, меня хоть к этому вашему колдуну, Куку-кому-то, отведут?

Бабузе закончил с обедом и теперь потягивал пиво из большой чаши, а потому находился в благодушном настроении.

— Я бы тебя и так отвел, когда с делами разберусь. Но лучше, конечно, сначала с Сикулуми поговорить. С колдунами всегда непросто договориться, но раз уж тебя сам вождь прислал, старик станет сговорчивей.

Шахов не стал признаваться, что согласился бы из без этих обещаний — все равно деться некуда. Но приятней думать, что ты не просто подчинился неизбежности, а выторговал для себя эксклюзивные условия.

— Ладно, договорились, пойду я в вашу армию, — не стал он упрямиться. — А что должен делать кумало, пока война не началась?

— Да ничего особенного. Почитать предков, слушаться вождя и старейшин и не нарушать обычаи. А в остальном — делай что хочешь. Строй новый дом, заводи свое стадо, женись, наконец. Жениться — это даже важнее, чем дом. Неженатый кумало — не настоящий кумало. Хочешь, дочку свою за тебя отдам? Вот эту, Новаву. — И он кивнул на сидевшую в сторонке на корточках девушку.

Андрей тоже поглядел на нее. Раньше все как-то некогда было. Ага, та самая, которую он приметил еще тогда, когда в крааль приходил Хлаканьяна. Почему приметил? Да потому, что одета она была иначе, чем другие дочери кузнеца. То есть, в отличие от них, была одета. В некое подобие кофточки, закрывающей грудь и живот. Закрывающей весьма условно, при желании все там можно было рассмотреть, но все-таки различие сразу бросалось в глаза. Одно дело — выставленные напоказ крепкие девичьи груди, и совсем другое — они же, но спрятанные за слабо колышущейся бахромой. Откровенно говоря, второй вариант как-то даже эротичней. Интересно, почему же все-таки она одета иначе, чем сестры?

Девушка под его пристальным взглядом засмущалась, отвела глаза, чуточку отвернулась. Отчего, впрочем, рельеф проступил еще отчетливей.

— Правда, выкуп тебе заплатить нечем, — продолжал строить планы Бабузе. — Стада у тебя своего пока нет. Но, с другой стороны, ты же ее никуда из моего крааля не уведешь. Стало быть, внакладе я не останусь. Но чтобы совсем даром не отдавать — так уж и быть, согласен на тот браслет, что у тебя на руке обычно надет.

Шахов, чьи мысли текли несколько в другом направлении, не сразу понял, что речь идет о его швейцарских часах. Скромных таких «Роже Дюбуа», тянувших от силы на пятнадцать тысяч евро. Да, это, конечно, не корова, но у кузнеца все равно губа не дура.

Да бог с ними, с часами. Не перед кем здесь ими хвастаться. Не поймут, не оценят. А точное время ему теперь и вовсе ни к чему. Достаточно сказать «когда солнце станет вон над тем деревом», и каждому понятно. Кроме, может быть, самого Андрея, но придется как-то привыкать, приспосабливаться. И он бы, не задумываясь, расстался с часами, только было бы зачем.

Нет, дочурка-то, в общем и целом, симпатичная, улыбчивая, фигуристая. Хотя бедра немного полноваты, но местные девушки, как успел заметить Шахов, вообще крепкого сложения. Зато, наверное, на здоровье не жалуется и ко всякой домашней работе с малолетства приучена. Словом, не такая уж и дурацкая идея. Только подозрительно, что кузнец так активно за сватовство взялся. Непохоже на него. Вообще-то Бабузе — мужик обстоятельный и горячку пороть не любит. А может, он и сейчас не сгоряча? Давно все обдумал и только удобного случая ждал. А теперь, выходит, дождался.

— А почему именно Новаву? — на всякий случай поинтересовался Андрей. — У тебя есть и другие дочери.

Кузнец закашлялся, а девушка, до того момента с вполне понятным интересом следившая за беседой, вдруг вскочила, собрала в корзину пустую посуду и умчалась домой. Бабузе подождал, когда она скроется за кустами, и лишь затем ответил:

— Извини, Шаха, но других я без выкупа отдать не могу. Обычай такой.

— А эту почему можно?

Теперь уже и Шахову стало интересно. Не то чтобы ему на самом деле срочно захотелось жениться, но не стоит упускать любую возможность узнать побольше об обычаях кумало. Пусть даже связанных не с самой важной, во всяком случае — лично для него, стороной их жизни.

— Дело в том, — неохотно, со вздохами и долгими паузами, объяснил Бабузе, — что Новава уже была замужем. Все по закону, жених двух коров за нее отдал. А потом привел обратно и потребовал, чтобы я вернул ему выкуп.

— А разве так можно? — искренне удивился Андрей.

Нет, развод в любой стране — процедура не из приятных, но так откровенно приравнять женщину по стоимости к двум коровам!

Оказалось, что можно. Если жена за два года не родит мужу ребенка, тот имеет полное право посчитать сделку недействительной. Может, конечно, и подождать еще, но тут уж все от человека зависит. И кузнец, в свою очередь, мог не отдавать коров, а предложить неудовлетворенному мужу замену, другую дочку. Но Бабузе уперся, пошел на принцип и предпочел вернуть выкуп. Не хватало еще, чтобы этот — тут Шахов узнал еще одно новое слово — и вторую дочку бесплодной объявил. И с одной-то теперь хлопот не оберешься.

В общем, понятно, с чего это он так с женитьбой засуетился. Но высказаться по этому поводу Андрей не успел. Кузнец потянулся, потер руки и, как будто вовсе и не ожидал ответа на важный вопрос, скомандовал:

— Все, отдохнули, пойдем дальше работать. Если этот топор сегодня доделаем, завтра можешь не приходить. Новых заказов пока нет.

Такой поворот Шахова устраивал. Женитьба не входила в его ближайшие планы. Даже в отдаленные. Меньше всего ему сейчас нужно было как-то привязывать себя к этому миру. А Бабузе, видимо, почувствовавший его настроение, создал возможность без потерь с обеих сторон замять разговор. Но чувство неловкости все равно не отпускало Андрея. Да если бы только неловкости! Пусть и не высказав вслух, но он все же отказал кузнецу. Может быть, даже обидел. А вот этого не хотелось бы.

— Послушай, Бабузе!

Кузнец сдвинул и без того сросшиеся брови.

— Ты же знаешь, что я хочу вернуться на родину, — откровенно сказал Шахов. — Глупо жениться, если я не собираюсь здесь оставаться. Вот если ничего у меня не получится, тогда вернемся к этому разговору. Согласен? — И прибавил, чтобы кузнец даже и не думал упрямиться: — А браслет я тебе и так подарю.

Удар пришелся точно в цель. Бабузе привел брови в нейтральное положение, заулыбался. Но гордость не позволила ему уступить без борьбы.

— Нет, Шаха, браслет оставь себе. И никому другому тоже его не дари. А вот когда надумаешь жениться, — кузнец хитро прищурился, — заплатишь мне им за невесту.

Андрей улыбнулся в ответ:

— Договорились.

Худо-бедно, но потенциальный конфликт был задушен в зародыше. Бабузе снова пришел в хорошее расположение духа и болтал за работой без умолку. Между прочим, разговор зашел и о свадебных обычаях кумало и окрестных племен.

— Ты не думай, Шаха, что возврат невесты — такая уж редкость, — словно бы оправдывался несостоявшийся тесть. — Даже с вождями такое случается. Вот послушай.

* * *

И он рассказал историю, произошедшую в племени ндвандве.[?Ндвандве и сибийя — кланы народа нгуни, соседствующие с зулусами и позже завоеванные Шакой.] Молодому вождю Нхлату пришла пора обзавестись первой женой. Он выбрал себе невесту, красивую девушку по имени Нтомбази, дочку старейшины из племени сибийя. Заплатил немалый выкуп — восемь коров и быка, справил большую и шумную свадьбу и зажил с молодой женой мирно и счастливо. До самого рождения первенца.

Тут и случилось беда. Нет, ребенок родился живой, хоть и слабенький, недоношенный. К тому же мальчик. Повивальные бабки уже обрезали заостренным стеблем камыша пуповину и присыпали ранку древесной золой, когда сообразили, что роды еще не кончились, что там, в животе у роженицы, еще кто-то остался. Они даже догадывались кто, но вслух произнести не решались.

У кумало, как и у родственных им народов, существует поверье, что рождение близнецов — это дурной знак, близнецы приносят несчастье. Считается, что таким образом злые духи пытаются проникнуть в мир людей. Сангома утверждают, что один ребенок все-таки настоящий, зато второй — порождение нечистой силы. Потому что все охранительные обряды совершались с таким расчетом, чтобы защитить одну женщину — мать — и одного ребенка. А второй, оставшийся беззащитным, не может сопротивляться злому духу. Но определить, кто из них кто, способен только вынюхиватель колдунов. Поэтому повивальные бабки дождались появления второго близнеца и лишь затем послали за вождем и его советниками.

Сангома долго плясал над телами младенцев и наконец объявил, что настоящий сын Нхлату — тот, что появился вторым. Мол, злому духу не терпелось выбраться наружу, и он опередил брата. Нечистую силу нужно как можно скорее выгнать из селения. Поэтому первого из близнецов тут же положили в корзину, унесли в лес, растущий к западу от крааля, и оставили там на съедение диким зверям. А второго младенца признали законным сыном вождя и дали ему имя Звиде.

И наверное, вскоре все позабыли бы об обстоятельствах его рождения, но мальчик рос хилым и болезненным. А болезни, как известно, насылаются колдунами-такати или злыми духами, с их помощью поселившимися в теле человека. И окружающие волей-неволей начали задумываться, не ошибся ли сангома с выбором настоящего сына Нхлаты. А где-то в возрасте семи лет у Звиде начались странные кратковременные выключения сознания. Мальчик вдруг замирал, переставал отвечать на вопросы, лицо утрачивало осмысленное выражение, взгляд становился отсутствующим и неподвижным. Вскоре это состояние проходило, чтобы спустя несколько дней повториться снова. А сам Звиде не мог потом вспомнить, что с ним происходило во время припадка.[?Симптомы абсанса — одной из разновидностей эпилептического припадка. Обычно наблюдаются у детей школьного возраста, но при правильном лечении пропадают к двадцати годам.]

Нхлату очень любил жену и сына, и до поры до времени болезнь Звиде удавалось скрывать от посторонних. Но семья вождя всегда вызывает повышенный интерес у простого народа, и о странном поведении мальчика все-таки узнали. И тут уже припомнили, что после появления на свет первенца Нтомбази дважды рожала мертвых младенцев, а у второй жены Нхлату на свет появлялись одни девочки. Не иначе как на вожде лежало какое-то проклятие, и виновника отыскать не трудно — вот он, злой дух, которого по ошибке оставили в живых вместо обычного ребенка.

Народ заволновался, ведь проклятие вождя неминуемо скажется и на его подданных. Многим начало казаться, что уже сказывается. Скот размножается плохо, неурожаи, засухи и лихорадки случаются чаще, чем в прежние времена. Конечно же, не обошлось без зловещих предсказаний сангома. В конце концов совет старейшин потребовал от Нхлату избавиться от проклятого ребенка.

Даже вождь не способен противостоять желанию всего народа. И Нхлату сдался. Он, правда, не позволил казнить мальчика тем страшным способом, который бытует у сангома, но вынужден был изгнать Звиде. Сначала им с матерью пришлось поселиться вдали от людей, в крохотной хижине на опушке того самого леса, в котором когда-то оставили умирать второго близнеца. И по ночам они часто слышали, как воет и рычит в чаще злой дух, оставшийся без человеческого тела.

Так прошел год, но несчастья продолжали сыпаться на ндвандве, и предполагаемому виновнику всех бед вовсе запретили появляться на землях племени. Нтомбази не пожелала расстаться с сыном и тоже отправилась в изгнание. В родном краале ей отказали в приюте. Отец давно уже умер, а старший брат то ли побоялся проклятия, то ли не захотел возвращать богатый выкуп за невесту. Так или иначе, но он не принял сестру с племянником. Лишь после долгих мытарств им разрешил поселиться у себя нынешний вождь кумало.

Правда, и Сикулуми не рискнул принять необычного ребенка в собственном доме, а отправил в крааль Хлаканьяны. Кому же еще, если не главному вынюхивателю, следить за происками злых духов. Так и живут с тех пор мать с сыном под присмотром сангома. Звиде вырос, стал почти взрослым мужчиной, но по-прежнему мучается припадками и выглядит слабее своих ровесников. Он слишком много времени проводил в хижине, прячась от солнечного света, и кожа его побледнела, стала желтоватой, как шерсть на боках у импалы.[?Импала — африканская антилопа. Окрас шерсти на спине рыжий или коричневый, на боках — несколько светлее.] Сам Бабузе его ни разу не видел, но те, кому приходилось заглядывать в крааль Хлаканьяны, рассказывают именно так.

И вот что интересно — с изгнанием Звиде и Нтомбази бед у ндвандве ничуть не убавилось, а приютивший их Сикулуми ни разу не пожалел о своем добром поступке. Даже Хлаканьяна вроде бы всем доволен. Но вот его коллеги из племени ндвандве уверяют, что злой дух просто затаился и, когда все о нем забудут, обязательно покажет себя. Молодцы эти вынюхиватели, ничего не скажешь. Если уж объявили тебя нечистой силой, то, как ни старайся быть белым и пушистым, все равно не отмажешься, то есть не отчистишься. Да и правильно — зачем же собственный авторитет подрывать? Стоит один раз признаться, что совершил ошибку, и в следующий раз люди уже задумаются — а вдруг сангома и теперь не прав? Спрашивается, оно ему надо?