Кассиопея пробежала по причалу и спрыгнула в лодку.

— Ты едва вывернулась, — прокомментировал Малоун.

— Пригнитесь, — велела она.

Все трое скорчились в лодке. Малоун следил за тем, как женщина настраивает монитор. На экране появилось изображение автомобиля. В него сели двое мужчин. Он узнал Виктора. Машина поехала и вскоре исчезла с экрана. Кассиопея нажала кнопку, и картинка сменилась. Они увидели, как машина выезжает на главное шоссе.

Торвальдсен выглядел довольным.

— Наша уловка сработала, — проговорил он.

— Может, вы все же объясните мне, что происходит? — осведомился Малоун.

Кассиопея бросила на него хитрый взгляд.

— Представляешь, как они сейчас веселятся?

— Но у них медальон.

— Это именно то, чего мы хотели, — сказал Торвальдсен.

Дом продолжал пожирать сам себя. В небо поднимался столб дыма. Кассиопея завела подвесной мотор и направила лодку прочь от берега. Поместье Торвальдсена располагалось всего в миле к северу от того места, где они находились.

— Лодку пригнали почти сразу после того, как мы сюда приехали, — сообщил Торвальдсен, взяв Малоуна под руку и ведя его к корме. Подпрыгивая на волнах, лодка выбивала холодные фонтанчики соленой воды. — Я благодарен тебе за то, что ты с нами. Мы собирались попросить тебя о помощи сегодня, после того, как должен был быть уничтожен музей. Вот зачем она хотела с тобой встретиться. Ей нужна твоя помощь, но я сомневаюсь, что она обратится к тебе с такой просьбой теперь.

В голове Малоуна теснилось еще множество вопросов, но он понимал: сейчас не время для этого.

— Она может рассчитывать на меня, — не сомневаясь ни секунды, сказал он. — Вы оба можете на меня рассчитывать.

Торвальдсен с благодарностью сжал его руку. Кассиопея смотрела вперед, ведя лодку по волнующемуся морю.

— Насколько хреново обстоят дела? — спросил Малоун. Свист ветра и шум волн приглушил его слова, поэтому их услышал только Торвальдсен.

— Достаточно хреново, — ответил датчанин. — Но теперь у нас хотя бы появилась надежда.

20

15.30

Пристегнутая ремнями безопасности, Зовастина сидела в заднем отсеке вертолета. Обычно она путешествовала в более комфортабельных условиях, но сегодня решила использовать скоростной военный вертолет.

Машиной управлял один из гвардейцев ее Священного отряда. Половина ее личных телохранителей являлись лицензированными пилотами.

Она сидела напротив женщины-заключенной из лаборатории. Рядом с узницей находился еще один ее гвардеец. На борт вертолета ее привели в наручниках, но Зовастина приказала снять их.

— Как ваше имя? — спросила она женщину.

— Это имеет значение?

Они разговаривали по внутренней радиосвязи на диалекте, который не понимал ни один из тех, кто находился на борту.

— Как вы себя чувствуете?

Женщина колебалась с ответом, словно решая для себя, как поступить — солгать или сказать правду. Наконец она сказала:

— Лучше, чем когда-либо.

— Я рада. Улучшать жизнь всех граждан — вот наша главная цель. Возможно, когда вас выпустят из тюрьмы, вы сумеете более объективно оценить преимущества нашего нового общества.

На изрытом оспинами лице женщины появилось презрительное выражение. В ней не было ровным счетом ничего привлекательного, и Зовастина подумала: сколько поражений она должна потерпеть, чтобы с нее окончательно слетела шелуха самоуважения?

— Сомневаюсь, что мне удастся стать членом вашего нового общества, министр. Меня приговорили к слишком долгому сроку.

— Мне говорили, что вас поймали на перевозке кокаина. Если бы здесь до сих пор были Советы, вас бы казнили.

— Русские? — Женщина рассмеялась. — Наркотики покупали именно они.

Зовастина не удивилась.

— Таков новый мир.

— Что произошло с другими, которых забрали из тюрьмы вместе со мной?

Она решила быть честной.

— Мертвы.

Хотя эта женщина явно привыкла к превратностям судьбы, сейчас даже она была шокирована. Это было понятно. Она находилась здесь, на борту вертолета, рядом с верховным министром Центрально-Азиатской Федерации, после того, как ее забрали из тюрьмы и подвергли каким-то непонятным медицинским экспериментам, после которых она оказалась единственным выжившим.

— Я добьюсь, чтобы срок вашего тюремного заключения сократили. Возможно, вы не оцените это, но Федерация ценит вашу помощь.

— Я должна быть благодарна?

— Вы сами вызвались.

— Не припомню, чтобы кто-нибудь спрашивал моего согласия.

Зовастина посмотрела в иллюминатор на молчаливые пики Памира, которые обозначали границу и начало дружественной территории.

Почувствовав на себе взгляд женщины, она посмотрела на нее.

— Хотите быть частью того, что должно случиться?

— Я хочу быть свободной.

В ее мозгу вспыхнули слова, давным-давно услышанные от Сергея: «Злость всегда была направлена против конкретных людей, ненависть — против классов. Время способно залечить злость, но ненависть — никогда». Поэтому она спросила:

— Почему вы ненавидите?

Женщина посмотрела на нее пустым взглядом.

— Я должна была быть среди тех, кто умер.

— Почему?

— Ваши тюрьмы ужасны. Из них мало кто выходит живым.

— Так и должно быть, чтобы никому не захотелось там очутиться.

— У многих нет выбора. — Женщина помолчала. — В отличие от вас, верховный министр.

Бастион горных склонов рос на глазах.

— Много веков назад греки двинулись на восток и сделали мир другим. Вам об этом известно? Они покорили Азию, изменили нашу культуру. Теперь азиаты должны пойти на запад и сделать то же самое. Вы готовы нам в этом помочь?

— Ваши планы меня не интересуют.

— Мое имя — Ирина. По-гречески — Арина, что означает «мир». Это именно то, к чему мы стремимся.

— Убивая заключенных?

Эту женщину явно не волновала собственная судьба. А вот у Зовастиной вся жизнь была предопределена. Она создала новый политический порядок — в точности как Александр. Еще один урок, который когда-то преподал ей Сергей: «Помни, Ирина, что говорил Арриан об Александре. Он всегда соперничал с самим собой». Лишь в последние несколько лет Зовастина поняла суть этого душевного недуга. Она посмотрела на женщину, которая разрушила собственную жизнь за тысячу рублей.

— Знаете, кто такой Менандр?

— Просветите меня.

— Древнегреческий драматург, живший в четвертом веке до нашей эры. Он писал комедии.

— Мне больше нравятся драмы.

Она начинала уставать от этого пораженчества. Не каждого можно переубедить. В отличие от полковника Энвера, который сумел разглядеть предложенные ею перспективы и охотно перешел на ее сторону. Люди вроде него будут полезны в грядущие годы, но эта жалкая душа не олицетворяла собой ничего, кроме неудач.

Менандр написал строки, которые являются абсолютной истиной: «Если хочешь прожить жизнь, не ощущая боли, ты должен быть либо богом, либо мертвецом».

Она протянула руку и расстегнула ремень безопасности, которым была пристегнута женщина. Охранник, сидевший рядом, открыл дверь кабины. Женщина окаменела от холодного ветра, ударившего ей в лицо, и грохота лопастей.

— Я — бог, — сказала Зовастина, — а вы — мертвец.

Охранник сорвал переговорное устройство с головы женщины, которая, поняв, что сейчас должно произойти, принялась сопротивляться. Охранник выбросил ее из вертолета.

Несколько секунд Зовастина смотрела, как ее тело, кувыркаясь в кристально чистом воздухе, летит вниз, пока оно не исчезло в горных пиках.

Охранник закрыл дверь. Вертолет продолжал свой путь по направлению к Самарканду.

Впервые за сегодняшний день она испытала чувство удовлетворения.

Теперь все было расставлено по местам.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

21

Амстердам, Нидерланды

19.30

Стефани Нелле выбралась из машины и торопливо набросила на голову капюшон плаща. С неба падал апрельский дождь; потоки воды, бурля и пенясь на грубой брусчатке, устремлялись по направлению к городским каналам. Гроза, которую принесло с Северного моря, прекратилась, но из темно-синих облаков продолжал моросить дождь, повиснув серой пеленой на фоне горящих уличных фонарей.

Она двинулась сквозь эту завесу, сунув руки в карманы плаща, перешла через выгнутый пешеходный мостик и вышла на Рембрандтплейн. Гнусная погода не разогнала завсегдатаев пип-шоу, гей-баров, стриптиз-шоу и кафе, где поджидали своих клиентов проститутки.

Направляясь в глубь района красных фонарей, она проходила мимо борделей, за стеклянными витринами которых живым товаром были выставлены девицы, обещающие любые виды наслаждений — хоть хлыстом, хоть лаской. В одной из таких витрин, туго затянутая в кожаную сбрую, на обитой плюшем козетке сидела женщина азиатской внешности и листала журнал.

Стефани говорили, что ночь — далеко не самое опасное время для посещения этого знаменитого квартала. Утром, когда на улицу выходят страдающие от ломки наркоманы, и середина дня, когда сутенеры начинают готовиться к ночной работе, сулят куда больше неприятностей. Однако ее предупредили, что в северной части района, в которой уже нет таких толп, как на Рембрандтплейн, опасно всегда. Поэтому, пересекая невидимую границу между безопасной и опасной зонами, Стефани внутренне собралась. Ее глаза обшаривали окружающее пространство, и она мягко, как крадущаяся кошка, шла по направлению к расположенному в конце улицы кафе.

«Ян Хэйвал» занимал первый из трех этажей складского здания. Темная забегаловка, одна из сотен таких же, которыми буквально утыкан Рембрандтплейн. Открыв дверь, она сразу же ощутила запах горящей конопли, но нигде не увидела знака с надписью «НИКАКИХ НАРКОТИКОВ, ПОЖАЛУЙСТА».

Кафе было забито до отказа, в теплом воздухе плавал дурманящий дым, пахнущий паленой веревкой. Эта вонь смешивалась с запахом жарящейся рыбы и орешков. У Стефани защипало в глазах.

А затем она увидела Клауса Дира. Тридцатилетний блондин с бледным обветренным лицом, он выглядел в точности так, как ей его описали.

Не в первый раз Стефани напомнила себе о цели своего прихода. А пришла она сюда для того, чтобы ответить услугой на услугу. Связаться с Диром ее попросила Кассиопея Витт. Поскольку Стефани была обязана подруге, она не смогла отказать ей в этой просьбе. Перед тем как идти сюда, однако, она проверила личность того, с кем ей предстояло встретиться. Дир родился в Дании, получил образование в Германии, а сейчас работал химиком в местной компании по производству пластмасс. Он был фанатичным нумизматом и, вероятно, обладал внушительной коллекцией монет. Именно эта страсть Дира и привлекла к нему внимание ее подруги-мусульманки.

Датчанин стоял возле высокого столика, пил пиво и жевал жареную рыбу. В пепельнице перед ним тлела самокрутка, и зеленоватый дым от нее был явно не табачным.

— Я Стефани Нелле, — сказала она, подойдя к мужчине. — Я вам звонила.

— Вы сказали, что хотите что-то приобрести.

Этот отрывисто-грубый ответ подразумевал: «Скажи мне, что тебе нужно, заплати — и я сделаю, что смогу».

Стефани заметила его слегка остекленевший взгляд. Даже у нее начинала кружиться голова.

— Как я уже сказала вам по телефону, мне нужен слоновий медальон.

Дир хлебнул пива из кружки.

— Зачем? Он не так уж ценен. У меня есть монеты получше. Готов предложить по сходной цене.

— Не сомневаюсь, но мне нужен именно медальон. Вы говорили, что можете продать его.

— Как я уже сказал, это зависит от того, сколько вы готовы заплатить.

— Могу я взглянуть на него?

Дир вытащил требуемый предмет из кармана, и Стефани стала рассматривать монету, лежащую в пластиковом кармашке. На одной стороне — воин, на другой — боевой слон и нападающий на него всадник. Размер — с пятидесятицентовик, чеканка почти стерта.

— Вы ведь наверняка не имеете понятия, что это такое? — спросил Дир.

Стефани решила не кривить душой.

— Я покупаю его для другого человека.

— Готов уступить монету за шесть тысяч евро.

Кассиопея велела ей заплатить столько, сколько запросит продавец. Цена ее не волновала. Но, глядя на истертую кругляшку, она удивилась: почему столь невзрачный предмет может быть столь важен для кого-то?

— Существует только восемь таких монет, — сообщил датчанин. — Шесть тысяч евро — хорошая цена.

Только восемь?

— Почему вы продаете ее?

Он взял из пепельницы тлеющий косяк, глубоко затянулся и медленно выпустил дым через ноздри.

— Мне нужны деньги. — Его масляный взгляд опустился к кружке с пивом.

— Что, дела так плохи? — спросила она.

— А вам не все равно?

По бокам от Дира возникли двое мужчин: один — светлокожий, другой — смуглый. В их внешности причудливо смешались арабские и азиатские черты. На улице продолжал моросить дождь, но плащи этих двоих были сухими. Светлый схватил Дира за руку и плашмя прижал к его животу лезвие ножа. Темный обнял Стефани за плечи жестом, который со стороны мог показаться дружеским, и легонько ткнул ее под ребра лезвием своего ножа.

— Медальон — на стол! — скомандовал Светлый, мотнув головой в сторону столика.

Стефани решила не спорить и выполнила приказ.

— Сейчас мы уйдем, — проговорил Темный, сунув медальон в карман. Его дыхание пахло пивом. — А вы оставайтесь здесь.

У нее не было никакого желания нарываться на дальнейшие неприятности. Она умела уважать оружие, направленное на нее.

Мужчины протолкались к двери и вышли из кафе.

— Они забрали мою монету, — проговорил Клаус, заводясь прямо на глазах. — Я догоню их!

Стефани не знала: то ли это обычная глупость, то ли результат действия наркотика.

— Лучше позвольте мне разобраться с этим, — сказала она.

Он окинул ее подозрительным взглядом.

— Уверяю вас, — сказала она, — у меня получится.

22

Копенгаген

19.45

Малоун заканчивал ужин. Он сидел в кафе «Норд» — двухэтажном заведении, окна которого смотрели на Хьёбропладс. Погода этим вечером выдалась гнусная: апрель одаривал почти пустую площадь противным дождиком. Сидя у окна, Малоун смотрел на струи дождя, наслаждаясь тем, что находится в сухом и теплом помещении.

— Я очень благодарен, что ты помог нам сегодня, — сказал Торвальдсен, сидящий напротив.

— Для того и существуют друзья.

Он прикончил томатный суп-пюре и отодвинул тарелку в сторону. Малоуну казалось, что так вкусно, как здесь, он не ел еще никогда. В его голове теснилось множество вопросов, но он знал, что ответы Торвальдсена будут, как всегда, скупыми.

— Там, в доме, вы с Кассиопеей говорили про тело Александра Великого. Что вы якобы знаете, где оно находится. Как такое возможно?

— Нам удалось многое узнать об этом.

— От друга Кассиопеи из музея в Самарканде?

— Он был ей больше чем друг, Коттон.

Малоун уже догадался об этом.

— Кто это был?

— Эли Ланд. Он вырос здесь, в Копенгагене. Они с моим сыном, Каем, были друзьями.

Когда Торвальдсен упомянул о своем покойном сыне, в голосе его зазвучала грусть, да и у Малоуна перехватило горло при воспоминании о том дне в Мехико, два года назад, когда молодой человек был убит. Малоун тоже находился там, выполняя очередное задание группы «Магеллан». Он застрелил убийц, но и сам получил пулю. Потерять сына… Он просто не мог представить своего пятнадцатилетнего Гари умирающим.

— Если Кай хотел работать на правительство, то Эли любил историю. Он получил докторскую степень и стал экспертом по греческим древностям, работал в нескольких европейских музеях, пока наконец не оказался в Самарканде. Тамошний музей располагает богатейшей коллекцией, а правительство Центрально-Азиатской Федерации всячески способствует развитию науки и искусств.

— Как они познакомились с Кассиопеей?

— Их познакомил я. Три года назад. Мне подумалось, что это пойдет на пользу им обоим.

Малоун сделал глоток из бокала.

— Что же произошло?

— Меньше двух месяцев назад он умер. Кассиопея очень тяжело переживает его смерть.

— Она любила его?

Торвальдсен пожал плечами.

— Разве ее поймешь? Она редко выпускает свои эмоции наружу.

И все же Малоун заметил признаки тоски, что грызла душу женщины. Грусть, с которой она смотрела на горящий музей. Ее отсутствующий взгляд, устремленный на другой берег канала. Ее нежелание встречаться с ним глазами. Не было произнесено ни одного слова. Все — на уровне ощущений.

После того как они пришвартовались к причалу Кристиангаде, Малоун потребовал ответов на свои вопросы, но Торвальдсен пообещал все рассказать за ужином. Малоуна отвезли домой, в Копенгаген. Он немного поспал, а остаток дня работал в книжном магазине. Он дважды заходил в отдел исторической литературы — и нашел несколько книг, посвященных Александру и Греции. Но больше всего ему не давала покоя фраза, произнесенная Торвальдсеном: «Кассиопее нужна твоя помощь».

Только теперь он начинал понимать.

Через открытое окно он увидел, как из дверей его книжного магазина — на противоположной стороне площади — под дождь выходит Кассиопея. Под мышкой у нее был зажат какой-то предмет, завернутый в полиэтиленовый пакет. Полчаса назад он дал ей ключ от магазина, чтобы она могла воспользоваться компьютером и телефоном.

— В центре поисков тела Македонского находятся Эли и обнаруженный им манускрипт. Эли попросил нас найти слоновьи медальоны, но когда мы занялись этим, то выяснили, что их ищет кто-то еще.

— Эли объяснил, каким образом связаны манускрипт и медальоны?

— Он исследовал тот, что хранится в Самарканде, и нашел на нем микротекст — буквы ZH. Вот они-то и связаны с манускриптом. После смерти Эли Кассиопея захотела выяснить, что за всем этим стоит.

— И она обратилась за помощью к тебе?

— Да, — кивнул Торвальдсен, — а я не смог отказать ей.

Малоун улыбнулся. Много ли найдется друзей, которые готовы купить целый музей и сделать копии всех хранящихся в нем экспонатов только для того, чтобы потом его сожгли дотла?

Кассиопея исчезла под козырьком кафе, и почти сразу Малоун услышал, как хлопнула входная дверь, а затем по железной лестнице, ведущей на второй этаж, застучали ее каблуки.

— Ты сегодня целый день мокнешь, — сказал Малоун, когда она поднялась наверх.

Ее волосы были забраны в хвост, джинсы и пуловер — мокрые от дождя.

— Девушке сложно всегда быть красивой.

— Не кокетничай. У тебя это получается.

Она бросила на него испытующий взгляд.

— Ты сегодня вечером само обаяние.

— Да, я бываю таким.

Кассиопея вынула из полиэтиленового пакета ноутбук и сказала, обращаясь к Торвальдсену:

— Я загрузила все.

— Если бы я знал, что ты будешь таскать мой компьютер под дождем, я бы потребовал внести за него залог.

— Вы должны на это посмотреть.

— Я рассказал ему про Эли, — буркнул Торвальдсен.

В почти пустом зале кафе царил полумрак. Малоун бывал здесь три-четыре раза в неделю, причем всегда приходил в один и тот же час и садился за один и тот же столик, наслаждаясь одиночеством.

Кассиопея посмотрела на него.

— Я очень сожалею, — искренне произнес он.

— Спасибо.

— А тебе спасибо за то, что ты спасла мне жизнь.

— Ты и сам нашел бы способ выбраться оттуда. Я просто немного ускорила события.