— А что же делать? — расстроился Тимоха.

— Соглашайся на полгода, — предложил я, — а лучше на год, для надежности. Хотя в такое время катить на Дон — конь надорвется. Там ведь зимой снега почти нет, зато грязи — твой жеребец уйдет в нее по самые бабки. Ладно, хватит с тебя и до середины следующего лета.

— А кто тебе сказал, фрязин, что я на коне буду? — горько усмехнулся Тимоха. — Серебра у меня на него нет, а красть — сызмальства таким не занимался.

— О коне и говорить нечего, — отмахнулся я, будто речь шла о чем-то сто раз обговоренном и давно решенном, только Серьга об этом позабыл. — Неужто твоя служба у меня коня не стоит? Само собой. И второго получишь — без сменной лошади в степи нельзя.

— Ты что, фрязин, всерьез?! — не поверил он.

— Я не просто фрязин, но фряжский князь Константин Юрьевич из славного рода Монтекки, — строго заметил я. — А князю нарушать свое слово все одно что рожей в грязь окунуться, даже хлеще. Ее-то отмыть недолго, а чем с души ложь смоешь? Потому и слово мое так же крепко, как и твое.

— Стало быть, за то, что я у тебя послужу до следующего лета в холопах… — задумчиво протянул Тимоха, но я не дал ему договорить.

— Не в холопах — в стременных, а это куда выше. Что-то вроде помощника, не меньше. Ну и тягот побольше, не без того. Тут не только еду приготовить да платье вычистить и в доме прибрать, но и все прочее. Холоп — он лишь коня подводит да сесть помогает, а стременной в битве еще и спину прикрывает, ежели бой завязывается. — И посоветовал, глядя в разгоревшиеся от таких обещаний глаза Серьги: — Ты подумай как следует. У меня на службе всякое может случиться, поэтому если боишься, то…

— Я?! Боюсь?! — Возмущению Тимохи не было предела. — Да ежели все так, яко ты сказываешь, да еще с двумя конями, то я верой и правдой, хошь супротив десятка, а то и двух.

— И коня, и бронь, — кивнул я. — Это холоп без оружия, а ты ж ратником будешь, да не простым, а стременным. Тебе без сабельки никак. Правда, получишь не сразу, — поправился я, припомнив, что ныне мои финансы поют романсы. — Но к концу зимы обещаю, что и вооружу, и приодену на загляденье. А там, как знать, может, совсем понравится служба, да ты подольше останешься, — добавил я на всякий случай.

— Э-э-э нет, — сразу насторожился Серьга. — Чтой-то ты…

— Сказано же: если понравится, — тут же осадил я назад, в душе ругая себя за излишнюю торопливость, и на всякий случай добавил: — Тогда же, к концу зимы, чтоб тебе не думалось, мы и вольную на тебя выправим. Мол, обязуешься ты отслужить… ну, скажем, до середины июля, а далее свободен как степной ветерок.

Помогло. Тимоха успокоился, хотя все равно предупредил:

— Гляди, боярин. Коли обман затеял, я все одно сбегу, а коль по правде — вернее меня у тебя человека не будет.

Пришлось побожиться перед иконой, после чего он деловито кивнул и сам в свою очередь присягнул, что будет служить мне верой и правдой. Словом, Годунов, несомненно, выиграл, приобретя богобоязненного парня, но мне почему-то показалось, что и я не проиграл.

При расставании я твердо пообещал Андрюхе, добравшись до Москвы, также выправить на него вольную, чтобы он впоследствии всегда мог уйти со двора Годуновых куда угодно. Сам Борис выразил надежду, что мы с ним еще не раз повидаемся, поскольку мир тесен, а где в Москве подворье князя Воротынского, он знает хорошо и непременно заглянет в гости.

— Я тебя не забуду, Вещун, — многозначительно сказал он напоследок.

Глава 8

Маша, да не наша

Знать встретила Воротынского настороженно, гадая, то ли князь в скором времени окончательно впадет в немилость, то ли царь в память о былых заслугах простит ему все упущения по службе. Учитывая то, что государь так и не предложил Михайле Ивановичу перебраться в Кремль, хотя места в нем хватало, народ больше склонялся к первой из догадок. Потому никто и не торопился навестить его на подворье, расположенном на Никольской улице и притулившемся задней частью вплотную к монастырю Николы Старого.

— Ни один не заехал, ни один! — метался князь вечерами по светлице, которую выделил для моего проживания.

— Погоди, погоди, — пророчески посулил я. — Скоро от них отбою не будет.

И точно. После того как Иоанн Грозный снизошел к полуопальному, выслушал его предложения по поводу реорганизации рубежной службы и дал «добро» на внесение всех этих новшеств, приказав князю «ведати станицы и сторожи и всякие государевы польные службы», от гостей и впрямь было не отбиться. Вот только теперь Воротынскому стало не до приемов и застолий.

Год отвел ему царь на все про все, один год. На мой взгляд, времени куда как много, но сам Воротынский, глянув на первый ворох всевозможных грамоток, который ему приволокли из Разрядного приказа, усомнился в том, что удастся уложиться в отведенный срок. А уж когда подьячий заявил, что это лишь первый мешок, потому как людишек ему в помощь не дали, а на коня много не навьючишь, и вовсе впал в уныние, которое в конце концов закончилось попыткой «сдать машину» назад.

Хорошо, что я успел перехватить князя, когда он засобирался к царю просить отсрочки. Перехватить и убедить в том, что хоть дел и невпроворот, но уложиться можно, только в одиночку мне несподручно и от грамотных помощников при разборке бумаг я бы не отказался.

Конечно, можно было бы постараться самому, только зачем? К тому же разобраться в этих грамотках с непривычки чертовски тяжко, уж поверьте мне. Во-первых, я до сих пор не знал, как читаются те или иные буквы, во-вторых, писали в них порой как курица лапой, а в-третьих — специфика написания текстов…

Я не имею в виду обилие старинных слов, хотя оно тоже изрядно затрудняло понимание. Вот что значит «бех» или «бехом»? Ну да, я тоже решил, что оно как-то связано с бегом. Оказывается, «я был» и «мы были». Продолжать перечень или так поверите?

Вдобавок к этому шестнадцатый век имел несколько диковатые для меня правила грамматики. То ли для скорости письма, то ли еще почему, но тогда писали по-русски так же похабно, как сейчас по-английски. Поясню, что имею в виду. Если взять английское слово и прочесть его по писаному, в девяти случаях из десяти, если не в девяносто девяти из ста, звучать оно будет неправильно, то есть читать текст жителей туманного Альбиона по буквам невозможно.

Но я никогда не знал, что подобная дикость существовала и у нас. Если кратко об особенностях, то гласные буквы писались тогда лишь в начале и в конце слова, а в середине почему-то опускались, кроме тех случаев, когда они встречались вместе, да и то вписывали не обе, а только вторую по счету.

А теперь попрбйте прочтать по правлам XVI столтя — надлго голвы хватит?

Если бы было что-то одно — дикие правила, слова-архаизмы или непонятные буквы, я бы отважился, но когда все в одной большой куче — зачем мне лишний труд?

К тому же добавьте и еще одно пакостное обстоятельство. Дело в том, что все документы по правилам того времени по мере поступления подклеивались друг к другу, причем место каждой склейки фиксировалось так называемыми посложными подписями.

Когда я впервые увидел одну из таких бобин диаметром чуть ли не в полметра, то ахнул. Мало того что она такая огромная, но вдобавок часть этих склеек вообще не из той оперы, то есть не имело к сакмагонам совершенно никакого отношения, а остальные датированы разными годами и присланы из разных мест. А разрезать их, как заявили подьячие, нельзя. За такое деяние можно и на дыбу, поскольку классифицировалось как умышленная порча государевых бумаг.

Но тут выручил Воротынский. Узнав, в чем проблема, он колебался недолго, меньше минуты. Лишь спросил:

— Без оного никак?

— Никак, — твердо ответил я, и он бесшабашно махнул рукой.

— Семь бед — один ответ. Пущай режут, а ежели что — я повелел. Коль не управимся в срок, еще одной кары за оные разрезы мне все равно не учинят. — И тут же грустно пояснил причину предполагаемого гуманизма: — Остатние грехи куда как тяжельше. Надобно государю челом бить, что не можно нам управиться.

«Вы ставите нереальные сроки!» — возмутился Трус, а Балбес философски добавил: — «Этот, как его, волюнтаризм».

Вот только Иоанн Васильевич не очень похож на дорогого товарища Джабраила, да и на Саахова тоже. От него в таком случае простыми замечаниями не отделаться. Да и вообще, комедии Гайдая замечательные, но повседневная жизнь — увы — не имеет с ними ничего общего. А уж в шестнадцатом веке тем паче.

К тому же Воротынский был не прав. На мой взгляд, все было не так уж плохо, и при правильной организации дела можно было преспокойно управиться, причем даже особо не напрягаясь. По счастью, Михайла Иванович решил перед выездом к царю еще раз посоветоваться со мной, а после нашего импровизированного маленького совещания от этой мысли отказался. Напрочь.

Вот как раз тогда я в процессе убеждения князя, что все будет хорошо, предложил Воротынскому разослать людей в крымскую украйну, то бишь в Рязанские и Новгород-Северские земли, и повелеть прихватить им с собой служилых людей, которые там не один год — мои скудные познания нуждались в подкреплении практиками-специалистами. Заодно порекомендовал обратить внимание и на тех, кто уже не служит, — они тоже могли сообщить массу полезного.

Почуяв, что и он при деле, Михайла Иванович сразу повеселел. Вот и славно. А я тем временем напряг подьячих, приданных мне, по полной программе. По счастью, ребятки оказались смышленые и мои требования поняли хорошо, принявшись нещадно кромсать бобины и сортировать бумаги по годам и местностям, складывая на многочисленные полки наспех сколоченного стеллажа, занявшего одну из стен от пола до потолка. Скажем, по Шацку за лето 7073 на одну полочку, а за лето 7075[1565 г. и 1567 г. соответственно.] — на другую, пониже. По соседству с ним в таком же порядке легло все по Ряжску, чуть дальше — по Донкову и прочее. Чтоб не перепутали, на каждой полке я велел прикрепить таблички с названием города и датой. Получалось, если смотреть по горизонтали, то мы имеем все данные за какой-то год, а по вертикали — те же самые данные за пятнадцать последних лет, но по конкретному городу или крепости.

Воротынского настолько вдохновила моя бюрократическая деятельность, что он совсем успокоился, уверившись в том, что из затеи вроде бы и впрямь будет толк. И если до этого он встречал гостей не больно-то приветливо, то теперь вновь выказывал и хлебосольство, и гостеприимство.

Я в этих мероприятиях участия не принимал — не до того. Черновая работа на подьячих, а контроль-то на мне. К тому же до приезда служилого народа с мест необходимо было соответственно подготовиться — только подготовка списка с нужными вопросами заняла целых три дня. А иначе никак. Если хочешь получить нужные ответы, сумей не просто спросить, но спросить правильно, тогда лишь сможешь составить полную картину.

Да и мне самому отнюдь не улыбалось выезжать со двора. За все время я лишь пару раз прокатился до подворья Ицхака в тщетной надежде, что купец вернулся из своего Магдебурга, да еще разок в Замоскворечье. Там я, выполняя просьбу Апостола, заглянул к пирожнице Глафире, передав привет от своего бывшего стременного. Польщенная визитом столь важного гостя Глафира долго допрашивала меня, все ли в порядке с любезным Ондрюшей, и скоро ли он вернется, да отчего я не взял его с собой. Вроде бы удалось успокоить. Вот и все мои прогулки по городу.

Почему стал домоседом? Во-первых, навалилось слишком много организационной работы, а во-вторых… Дело в том, что в один из первых дней нашего с Воротынским пребывания в Москве к хозяину терема заехал Никита Семенович Яковля, который передал привет от отца, сидящего третьим воеводой в далеком Смоленске. Оказывается, его папашка — старый боевой соратник Михайлы Ивановича и вот сейчас, сведав, что тот в Москве, хотел узнать, как бы это попасть к нему под начало.

Об этом, не удержавшись, рассказал мне наутро сам Воротынский, как о наглядном подтверждении того, что, раз уж ищут его покровительства, значит, он снова в чести у государя. Признаться, слушал я его рассеянно, думая о чем-то своем, но потом, когда он уже ушел, меня словно током пробило — дошло, что это тот самый Никита Семенович, который и есть мой счастливый соперник. В сердце что-то кольнуло, и я вспомнил про время, которого с каждым днем становилось все меньше и меньше, а я так ничегошеньки и не сделал. Хуже того — так ничего и не придумал.

Вот эти мучительные и, увы, бесплодные размышления и занимали все мое свободное время. Целиком. Еще и не хватало, поскольку на ум так ничего и не приходило. Невидимые неумолимые часы безостановочно тикали, складывая минуты в сутки и в недели, а все оставалось по-прежнему… Измучившись, я как-то раз, побродив в задумчивости по подворью и вволю надышавшись свежим морозным воздухом, собрался с духом и пошел к князю.

Вопрос, который я задал ему, спрятав среди многих других, был для меня основополагающим — счастлива ли Маша? На точный ответ я не надеялся, не больно-то близок он с Никитой, да и по возрасту они не подходят друг другу. Словом, скорее всего, на эту тему тот откровенничать не стал, и я ничего определенного не узнаю. Оказывается, обмолвился он все-таки о своей супруге и уж так ее нахваливал, так нахваливал, что даже сам Михайла Иванович слегка позавидовал.

Я прикусил губу. Ну как нож острый да прямиком в сердце. Что мне теперь делать? Приказать себе выбросить дурь из головы, потому что Маша счастлива? Так это сейчас. А неминуемая казнь мужа и свекра и столь же неминуемый монастырь?

— Кстати, а чего это они тут делают, если их деревеньки где-то под Старицей? — выпалил я.

Не вовремя спросил. Воротынский, отвечая на мой недоуменный вопрос, тут же сообщил мне еще одну пикантную подробность. Дескать, да, жили они там, но в тех деревеньках тяжко сыскать хорошую повивальную бабку, а Мария Андреевна на сносях и не ныне завтра родит, потому и перебрались в Москву.

«Совсем здорово, — мрачно подумал я. — И куда теперь лезть? А надо!»

С трудом выждав неделю, я осторожно завел непринужденный разговор с Воротынским и как бы между прочим поинтересовался, родила ли молодая боярыня — та, что невестка его старого соратника. Оказалось, что не только родила, но счастливый отец уже устраивает крестины, на которые в числе прочих пригласил и князя.

Несколько удивленный моей просьбой — очень хочется поглядеть, как на Руси крестят детей, — размышлял Воротынский над ней недолго и согласился прихватить меня с собой.

— Только о том, что ты фрязин, молчи, — посоветовал он. — Ни к чему о том прочим ведать. Дойдет до государя, кой непременно восхочет тебя повидать, а тамо невесть как сложится. Или ты передумал и ныне возжаждал к государю пред его ясные очи явиться? — Он ревниво покосился на меня.

— Нет, — тут же ответил я. — Ничего я не возжаждал. Я и говорю-то еще плохо, а иных слов вовсе не знаю. Еще ляпну что-то не то.

— Ну то-то, — успокоенно кивнул он.

Но на крестины мы так и не попали. Воротынский неожиданно свалился с острым приступом радикулита — то-то он накануне в разговоре со мной постоянно морщился — и три дня вообще не вставал с постели. Пришел Михайла Иванович в себя только через неделю. Разумеется, ждать его никто не стал. Гонец, которого князь послал с извинениями, прибыл с ответом, в котором счастливый папаша участливо желал скорейшего выздоровления и просил при случае все равно навестить.

Я честно выждал еще пару дней, после чего снова пошел к князю. Тот удивился моему напоминанию о поездке в гости еще больше, чем в первый раз, резонно заметив, что крестин я все равно не увижу.

— Да господь с ними, — беззаботно махнул я рукой. — Просто развеяться захотелось, а заодно поглядеть, как бояре живут.

— Так ведь Никита Семенович вовсе и не боярин, — возразил Воротынский.

Я замялся, не зная, что еще сказать, но князь все решил за меня.

— А и впрямь надобно тебе хоть чуток развеяться. Ты сколь уже за этими бумагами сиживаешь? Поди, третий месяц скоро пойдет? Да я бы и седмицы не выдержал. Вот завтра и поедем.

Ночью я так и не смог заснуть. Лишь под утро немного задремал и успел увидеть сон, в котором какая-то незнакомая пышная полногрудая женщина стояла передо мной с подносом, на котором было два золотых кубка. Я смотрел на нее непонимающе, тупо размышляя, что мне надо делать, потому что один из кубков я уже осушил, так чего же еще — мало, что ли? Она терпеливо ждала и только изредка облизывала сочные губы. Так и стояли друг против друга, пока я не проснулся.

Чтобы хоть как-то отвлечься от грядущей встречи, которой я ждал и одновременно боялся, уже когда мы выехали с подворья, я рассказал Воротынскому о приснившемся.

— Да это в руку, — захохотал он во всю глотку. — Вещий твой сон, Константин Юрьич, ох вещий. — И принялся мне объяснять про поцелуйный обряд, когда к дорогим гостям непременно выходит жена хозяина дома и…

— Токмо у тебя во сне все шиворот-навыворот, — поучительно заметил князь. — Поцелуй, он допрежь чары. Но поначалу ты должон земной поклон ей отдать. Она ж тебе малым обычаем ответит, поясным, ну а тогда уж и поцелуй. Да гляди, чтоб руки за спиной были — положено, — закончил он.

Я похолодел. Как же я мог забыть об этом? И что теперь? Поцеловать… Машу? Вот так запросто?! При всех?!

Ох, заметит этот Никита, что мой поцелуй — не обычная вежливость, как пить дать заметит.

— А в щеку можно? — спросил я.

— Э-э-э нет. Токмо в уста, — отрезал Воротынский и ободрил: — Да ты не боись. У него хозяюшка раскрасавица. От такой поцелуй получить — счастье. Я почему знаю, — начал объяснять он. — В сродстве мы с их родом, хошь и дальнем. Она же из Долгоруких, дочка князя Андрея Васильевича…

Он говорил что-то еще, но остального я не слышал, продолжая машинально время от времени кивать головой — не до того. Мне и своих мыслей хватало.

«Ну спасибо, князь-батюшка. Утешил, называется. Я и без того знаю, что она раскрасавица. А мне-то как быть? Может, за живот схватиться, дескать, скрутило?.. Нет, это как-то стыдно. Ну тогда за спину. Точно, и еще пошутить, что от князя передалось».

Я уже засобирался изобразить наитяжелейший приступ, но… мы приехали.

Остальное как во сне. Вот небольшой двор, вот мы входим под двускатный козырек парадного крыльца, вот проходим сквозь сумрачные сени, где остро пахнет какими-то пряностями или травами, вот уже стоим перед иконами и крестимся, а вот…

И главное, сам Воротынский — тоже мне балагур выискался — завелся чуть ли не с порога:

— Ехал было мимо, да завернул по дыму. А то скажешь, мол, живет за рекой, а к нам ни ногой. Не гулял, не жаловал ни в Рождество, ни в Масленицу, а привел бог в Великий пост.

Ну и хозяин соответственно:

— Гости на двор, так и ворота на запор. Хороший гость хозяину в почет. А я, признаться, ждал-заждался. С утра ведал, что подъедете, так все глазоньки проглядел.

— Откель же ведал? — добродушно подивился Михайла Иванович.

— Да как же, — умиленно, как-то по-бабьи, всплеснул руками, унизанными дорогими перстнями, хозяин, и я, зло засопев, остро пожалел, что не надел свой, с лалом. — Кошка все утро гостей замывала, Полкан перед домом катался да в сторону твово терема взлаивал. Опять же я свечу невзначай погасил. Да вон у меня и дрова в печи развалились. А хозяюшка моя два раза нож со стола роняла.[Хозяин дома перечисляет старинные народные приметы, предвещающие приход гостей.]