— А тут и мы, — весело поддакнул Воротынский. — Скок на крылечко, бряк во колечко — дома ли хозяин? — Оглядевшись, похвалил: — У тебя словно божанин в гостях.[Имеется в виду много свечей.] — И тут же понеслись намеки.

Ну греховодник старый! Он прямо напрашивался на поцелуй. Приспичило, понимаешь ли.

— Кто бы нам поднес, мы бы за того здоровье выпили. — А потом шпарил и вовсе напрямую, открытым текстом: — Что и обед, коль хозяюшки нет.

Вот разошелся, хоть за рукав дергай. А меня то в жар, то в холод. Пусть не свадьба, да что толку. Сейчас вот-вот выйдет моя Маша, которая чужая жена. Ой, не такой представлял я себе эту встречу, совсем не такой. А главное, сам виноват — какого, спрашивается, напросился?! Мазохист? Так возвращайся к Никите Даниловичу Годунову, он тебе быстренько удовлетворит все нездоровые побуждения, а Ярема с Кулемой подсобят. Хотя как знать. Не исключено, что в тот момент, имей я выбор, мог и согласиться обменять грядущий поцелуй еще на один десяток плетей от Яремы, лишь бы эта встреча неожиданно закончилась, даже не начавшись, но…

— Марья Андреевна! Тута вас заждались ужо! — властно позвал хозяин.

Тоже мне командир выискался.

Почти одновременно с его призывом послышались шажки — аккуратные, женские. Топ-топ, топ-топ, все ближе и ближе. Явно она. О господи! А мне-то чего делать?! Мама родная, хоть и не родилась ты еще, подсоби, выручи!

Перед глазами поплыло, но зато потом пришло даже не спокойствие — счастье. Услышали небеса мою мольбу, и вместо хозяйки дома к нам с подносом павой выплыла какая-то толстушка — розовощекая, с блестящими зеленоватыми глазами. Личико было и правда очень и очень привлекательным. Я опасливо покосился по сторонам — нет, девушка явно подменяла хозяйку, которая, скорее всего, не могла выйти — или приболела, или ребенка кормит, или что-то еще. Да оно и неважно — главное, что целоваться мне не с ней, а вот с этой, румяной и улыбчивой.

«А может, это еще какой-то обряд, о котором князь забыл мне рассказать? — успел подумать я. — А потом выйдет Маша и…»

Но тут Михайла Иванович на правах старшего гостя чинно поклонился, та в ответ, после чего он, заложив руки за спину, облобызал толстушку и сделал шаг в сторону, а девушка повернулась ко мне. Продолжая недоумевать, я повторил все в точности как и князь — губы ее были нежными и теплыми, а пахло от нее почему-то парным молоком.

«Кормилица, — догадался я. — Неужто Маша заболела? Или так положено — после родов сколько-то времени нельзя появляться на людях?» М-да-а, загадка на загадке, а спросить не у кого. И что удивительно, всего несколько минут назад я панически боялся встречи с ней, а вот теперь опять хотел увидеть. Хотел и в то же время все равно боялся. Эдакое противоречие. И какое из чувств сильнее — пойди пойми.

Поднесенный кубок я осушил, даже не почувствовав вкуса, но еще раз поклониться не забыл, хотя проделал это на автомате. Дальнейшая беседа хозяина терема с Михайлой Ивановичем тоже проходила без моего участия. Лишь в самом начале, еще до трапезы, когда усаживались за стол, Воротынский вновь ухитрился вогнать меня в жар, порекомендовав:

— Хошь быть сыт, садись подле хозяйки, хошь быть пьян, садись подле хозяина.

После чего я, окончательно потерявшись, плюхнулся куда ни попадя, с ужасом представляя миг, когда в светлицу выплывет королева моих грез и сядет… как раз рядом со мной. Но нет, и тут пронесло, а… жаль. Я продолжал что-то скромненько жевать, хотя на самом деле кусок не лез в горло, продолжал что-то пить, пытаясь скинуть с себя это окаянное напряжение, которое упрямо не хотело меня покидать, и помалкивал.

Да они и не больно-то во мне нуждались. То Воротынский вспоминал свои славные победы, часть которых, как я понял, он мог по праву разделить с батюшкой хозяина терема, а Никита в свою очередь рассказывал об отце, которого царь, простив за измену, отправил воеводой в Смоленск. Вообще-то в иное время я бы немало подивился этому любопытному факту — человека, обвиняемого в тайных сношениях с Литвой и польским королем Сигизмундом II, не просто освобождают от наказания — пытка на Руси не в зачет, но и посылают командовать войсками на границу с владениями этого же короля. Да еще куда — в самую главную крепость Руси на западном направлении. Абсурд! Одно это служит верным доказательством того, что весь якобы «заговор» — чистейшая липа.

Но это в иное время. А сейчас мне было ни до чего. И я вздыхал, сопел и, деликатно улыбаясь, слушал, как они наперебой балагурят, покладисто кивал, когда все тот же Никита тыкал мне чуть ли не под самый нос то одно, то другое блюдо, и все с шуточками да прибауточками:

— Гостя потчуй, покуда через губу не перенесет. Не будь для куса, будь для друга. — И нам обоим: — Распояшьтесь, дорогие гости, кушаки по колочкам!

— Да сыт уже, сыт, — уныло отнекивался я, но тот был неумолим:

— Против сытости не спорим, а бесчестья на хозяина класть негоже, да и не видал, как ты ел, покажи.

А мне не до еды. Хорошо хоть Михайла Иванович выручал, чесал как по писаному:

— Хоть хлеба краюшка да пшена четвертушка, от ласкова хозяина и то угощенье. Пиво не диво, и мед не хвала, а всему голова, что любовь дорога. Такого подливала никогда не бывало. Много пива крепкого, меду сладкого, вина зеленого, всего не приешь, не выпьешь.

Только благодаря ему Яковля (что за гадкая фамилия!) от меня и отставал, принимаясь кстати и некстати нахваливать свою супругу, которая родила ему истинного богатыря:

— Спородила мне молодца: станом в меня, белым личиком в себя, очи ясны в сокола, брови черны в соболя.

«Мой-то ребенок был бы куда симпатичнее», — сумрачно думал я, продолжая угрюмо молчать.

В ответ Воротынский тут же затевал очередную здравицу с пожеланиями:

— Жить вам сто годов, нажить сто коров, меринов стаю, овец хлев, свиней подмостье, кошек шесток, собак подстолье. Да чтоб платьице тонело,[Обновлялось.] а хозяюшка твоя добрела.

«Хорошо, что не пожелал быть здоровой, как корова, а плодовитой, как свинья», — мрачно прокомментировал я. Хотя такое мне тоже доводилось слыхать, причем совсем недавно, на свадьбе у Бориса Годунова. Кажется, отличился дядя Бориса, Иван Иванович Чермный. До сих пор не пойму, то ли в шутку он ляпнул это, то ли всерьез.

«Ну да ладно. Пес с ним, с этим крупным рогатым скотом». — И мои мысли вновь свернули на отсутствующую хозяйку дома. Изредка я продолжал поддакивать Воротынскому, согласно кивал чему-то, а сам неустанно думал: что могло случиться с Машей? Пару раз я уж было порывался спросить о здоровье хозяйки дома, но всякий раз страшился. Вместо этого я принялся мысленно повторять, что это судьба, и хорошо, что она не вышла, иначе Никита обязательно бы заподозрил неладное, и вообще надо только радоваться, как все замечательно обошлось, а я дурак и не понимаю своего счастья. К тому же мое появление здесь лишь разведывательное, а потом будут еще, и тогда я непременно все выясню. Пока я внушал себе это, визит подошел к концу, и Воротынский, встав, начал прощаться. Никита тут же громко позвал: «Маша, Маша!», я похолодел, но вместо нее на мое счастье (или несчастье?) вновь проворно прискакала прежняя толстушка.

— Да, вот тут я забыл подарочек от нас, — замялся Воротынский и извлек два золотых дуката. — Мальцу твоему на зубок, Мария Андреевна. Чтоб был пригож да всегда улыбался. Ох и красавица у тебя женка! — Он фамильярно хлопнул по плечу засмущавшегося хозяина дома. — Идет будто пава, а поцелует гостя, ровно еще одной чарой меда одарит.

Я стоял, вообще ничего не понимая. На секунду даже мелькнула безумная мысль о том, что хозяин дома двоеженец или за те три дня успел овдоветь и жениться по новой, потому что если передо мной сейчас стоит Мария Андреевна, урожденная Долгорукая, то кого я встретил тогда у Ведьминого ручья?! Кого я защищал на лесной опушке, стоя по колено в сугробе?! Кто подарил мне перстень?! Неужто Валерка был прав?! Неужто и впрямь это был мираж, видение, фантасмагория? А как же сам подарок?! Он-то реальный, осязаемый!

Пока мы ехали, я все искал ответы на свои вопросы. Ладно, один раз совпало, так что же теперь — повторно?! И если это не та Маша, то где тогда искать мою? Приказчик Ицхака клялся и божился, что все разузнал доподлинно, и он действительно не ошибся — все совпадало. А внешность? Ну как я мог ее описать? Краше в мире нет? Значит, разные у нас понятия о красоте. К тому же жена этого Никиты действительно привлекательная особа.

И вдруг в мои размышления ворвался голос князя. Я услышал его с середины фразы, но мне хватило:

— …А уж та Маша доподлинно ангел во плоти, и я так мыслю, что государь беспременно ее выберет.

Кто ангел? Какая та? И при чем тут царь? Я недоуменно уставился на Воротынского.

— Так уж и выберет? — выразил я сомнение, чтоб князь стал пословоохотливее.

— А вот ты бы поглядел на нее, иначе запел бы, — даже обиделся Михайла Иванович. — В очах утонуть можно. Яко два озерца пред тобой. Так и манят, так и манят. Одни ресницы стрельчатые любого молодца наповал сразят. Про стать уж и не говорю — в сестричну[Племянница, дочь сестры.] мою уродилась, и дородством, и станом — всем взяла.

В груди екнуло, дыхание перехватило, но я, собравшись с духом, спросил, прилагая все усилия, чтобы голос не дрожал от волнения:

— Да, может, она подурнела с тех пор?

— С чего это дочка моей сестричны подурнеет?! — возмутился князь. — У нас, Воротынских, что ни девка, то краса неописуемая. Ну и Долгорукие тож не из последних. Вот вместях и сотворили диво дивное.

Сердце почему-то принялось так отчаянно колотиться, будто хотело вырваться из груди. В висках звенели колокольчики, а по затылку словно лупил какой-то назойливый кузнец, но я все равно спросил как можно небрежнее:

— А что, и впрямь ее батюшку тоже Андреем зовут или мне послышалось?

— Отчего ж послышалось. Так и есть. Андреем Тимофеевичем. Последний он у Тимофея Владимировича. Да я тебе сказывал по дороге туда. Али запамятовал?

— Запамятовал, — сконфуженно сознался я. — Как есть запамятовал. — И пожаловался: — Уж больно крепкий медок у Никиты Семеныча. Аж с ног сшибает. До сих пор голова кружится.

— И как я тебе сказывал, что ее поезд о позапрошлое лето близ Ведьминого ручья чуть тати не перехватили, тоже запамятовал? — подивился Воротынский. — Это когда Андрей Тимофеевич замуж ее пытался за дмитровского княжича выдать, за Василия Владимировича, — уточнил он.

— Тоже, — одними губами произнес я, не в силах дышать, и блаженно пролепетал: — Близ Ведьминого ручья… тати… и не замужем… ну надо же. И как это я все… запамятовал?.. — В эту минуту мне больше всего хотелось попросту расцеловать этого немолодого человека с пышной окладистой бородой и седыми висками. Его, потом всех слуг, что сопровождали нас, закончив сексуальный порыв души лошадиными губами. — Ох запамятовал, князь-батюшка. — И от избытка чувств я весело засмеялся.

Глупо, конечно, но сдерживать себя в тот момент я не мог, заливаясь от хохота и утыкаясь в конскую гриву.

— Эва, как тебя с русского меду развезло, — неодобрительно крякнул князь, но потом тоже сдержанно улыбнулся — уж очень заразителен оказался мой смех, и снисходительно заметил: — Сразу видать, фрязин.

А я продолжал хохотать.

Кстати, так и не пойму, с чего я взял, что Яковля — похабная фамилия. Очень даже хорошая. Просто отличная, если вслушаться. И сам он мужик весьма и весьма — гостеприимный, приветливый, и вообще душевный парень. А жена у него просто красавица — милая, домашняя, хлопотунья…

Славные они люди, дай бог им счастья…

Глава 9

Еду к любушке своей

Ради приличия я после того вечера решил выждать три дня. Большего сроку отпускать не стал — все равно бы не выдержал. Мне и эти дни показались за вечность.

На четвертый день я подошел к Воротынскому и твердо заявил, что еду в Псков, куда знакомый купец Франческо Тотти должен был доставить мне с родины денег. Ждать он меня не станет, а о закупке товара у него договорено заранее, поэтому если я не появлюсь в срок, то он уедет обратно, а я останусь у разбитого корыта и в следующий раз увижу его лишь через год.

— Погоди-погоди, — насторожился князь. — А как же сакмагоны, кои уже подъехали? Ты уедешь, а их-то кто опрошать станет?

Хо-хо, вспомнил. Я что, зря эти три дня гонял подьячих? Мы ж всех сакмагонов опрашивали вместе, а в последний день я вообще только контролировал процесс. И забыть мои помощнички ничего не могут: все подготовленные мною вопросы имеются в листах — бери и читай, а потом записывай ответы. Легко и просто.

— Пока они и без меня управятся, — заверил я. — Опросные листы я им отдал, а потому у них дело легкое. Ну а когда они всех опросят, к самому главному я уже вернусь, чтоб свести все воедино. Им ведь с рубежниками все одно не меньше месяца, а то и двух говорить, и раньше не поспеть. — И для надежности веско повторил: — Главное — свод.

Воротынский еще упрямился, но я дожал его, заявив, что к началу основной работы мне надо иметь не просто свежую, но очень свежую голову, а с той, что сейчас болтается на моих плечах и озабочена отсутствием денег, никакого свода не получится.

Князь вздохнул, прикинул, проникся — сам вечно без денег — и нехотя дал «добро». Однако едва я заикнулся о грамотке для его племянницы, как он тут же снова замахал на меня руками:

— Ишь чего удумал! Так ты и до Пасхи не вернешься, а там распутица, и все, не раньше лета. Обойдется она без грамотки. Опять же я совсем недавно, о прошлом годе, весточку ей посылал. Что ж теперь, кажное лето с ей сообщаться?

— Последняя родня, — пытался я урезонить его, но ничего не помогало.

— И думать не моги! — бушевал Михайла Иванович. — Это ж крюк поболе полусотни верст. Нет, нет и нет! И без того опаску держу, что до распутицы не поспеешь. Шутка ли, три дня назад Кикиморин день миновал…

Вообще-то только буйное воображение русского народа могло додуматься до того, чтобы поместить святого за грехи в ад — я имею в виду святого Касьяна, день которого отмечается двадцать девятого февраля, или вот как тут — обозвать Маремьяну праведную, день которой отмечался семнадцатого февраля, Маремьяной-кикиморой. Но мне не до изысков буйной отечественной фантазии — я считаю, старательно загибая пальцы. Зрелище деловито загибаемых перстов завораживает князя, и он на время умолкает, настороженно следя за моими трудами. Наконец работа закончена и все пальцы, кроме указательного на правой руке, загнуты. Я торжествующе поднял руки вверх и показал Воротынскому.

— Все сходится. Если пойдет без задержек, то к концу марта вернусь.

Тон авторитетный и уверенный — дальше некуда. На самом деле я конечно же ничего не подсчитывал. На Руси это бесполезно. Тут надо отмерять не семь — семьдесят семь раз, и все равно завязнешь в середине какой-нибудь особенно широко разлившейся лужи. Или болота. Да мало ли где. Тем не менее князь проникся. Ворчать не перестал, но тон поубавил:

— У меня в прежних вотчинах, что в Новгород-Северских землях лежали, на огородах об эту пору уже людишки возились, горох сеяли с безрассадной капустой. Вот-вот оттепели пойдут. А тут хошь и не так тепло, яко в твоих фряжских землях, ан следующий месячишко неспроста на Руси сухим кличут. Он Евдокее Плющихе[День святой преподобной мученицы Евдокии отмечался 1 марта. Народное название дня памяти этой святой — Евдокия Плющиха, или Авдотья замочи подол.] крестник.

Отчаявшись, я пошел ва-банк. Сознавшись, что во мне взыграло любопытство, я честно заявил, что хочу повидать дочку его племянницы и лично убедиться в ее неописуемой красоте.

— Да тебе зачем? — хмыкнул Воротынский. — Ее ж Андрей Тимофеич за царя отдать мыслит. С сынком князя Старицкого не вышло, а потом и сам Владимир Андреевич в опалу угодил, зато теперь прямиком к царю в тести попасть возжелал. Все по шапке боярской сохнет.

По неодобрительному тону князя я заметил, что эта затея мужа его племянницы Михайле Ивановичу не по душе. Хотя открыто он ее не осуждал, но достаточно было послушать, как он презрительно цедит слова, и посмотреть на брезгливо скривившиеся губы. Воротынский, как и царский печатник Висковатый, придерживался мнения, что получать боярскую шапку через бабью кику зазорно.

Я, конечно, мог бы сказать, что никакой невестой она не станет и замужем за царем ей не бывать, потому что я знаю наперечет имена и фамилии всех жен Иоанна, и Марии Долгорукой среди них нет и в помине, но вместо этого напомнил, что времена нынче лихие, а потому если на обратном пути возникнет такая надобность, как сопроводить поезд с невестой в Москву, то пятеро вооруженных до зубов ратных холопов, которых он хочет послать со мной, неплохое подспорье в случае чего.

— Ежели ты удумал возвертаться вместях с бабами, то еще седмицу потеряешь, — мрачно предупредил Воротынский. — А свод когда?

Дался ему это свод! Сказал же — сделаю! Пришлось клятвенно пообещать ему, что не позднее чем через три месяца после моего возвращения свод вчерне будет готов и его останется только прочитать и переписать набело.

— Ладно, дам я тебе грамотку, — нехотя буркнул Михайла Иванович.

Отец родной! Хорошо, что князь был такой мрачный, а то бы я точно полез целоваться, а он такое бурное проявление чувств с моей стороны навряд ли одобрил.

Оставалось подготовиться самому, чтобы явиться перед своей ненаглядной при полном параде. Что касается внешности, то тут легко и просто — я не женщина, в косметике не нуждаюсь, а чтобы походить на окружающих, достаточно коротко подстричься, и все. Здесь почему-то любят оболванить голову чуть ли не под ноль. Смотрится оригинально — огромная густая борода с поблескивающей в ней сединой, пышные усы, а едва человек снимает шапку, как под ней открываются мальчишеские вихры длиной от силы сантиметра два-три, да и то это считается «зарос».

И тут же дилемма — а надо ли мне походить на всех прочих? Я ж теперь не перекати-поле при полном отсутствии документов. У меня целых две верительных грамотки — к псковскому наместнику князю Юрию Ивановичу Токмакову и к князю и воеводе Андрею Тимофеевичу Долгорукому. Между прочим, даже с печатями. Здоровые такие, вислые, свинцовые. Лично от Воротынского. А в них сказано, кто их податель — фряжский князь Константино Монтекки. Собственной персоной, прошу любить и жаловать.

Так вот, надо ли этому князю выглядеть, как все, или оставаться прежним, изрядно заросшим, у которого волосы хоть и не до плеч, но и не миллиметровой длины? Казалось бы — пустяк, а я целый час ломал голову, считая плюсы и минусы того и другого.

Только я вас умоляю — не надо ввинчивать свой указательный палец в висок, выразительно покачивая головой. Думаете, без вас этого не знаю? Очень даже осведомлен, и давно. Но мне простительно. Любовь — это чувство, поднимающее человека на неестественную в его обычном состоянии высоту духа, а по напряжению всех сил организма может быть смело приравнено к принятию сильнодействующих наркотиков натурального или химического происхождения. Такую вот многозначительную сентенцию выдал мне как-то один хороший приятель-психотерапевт, добавив, что состояние влюбленности в чем-то сродни состоянию аффекта, причем постоянного. Первыми это подметили еще древние греки, которые нарушение клятв, данных на ложе любви, даже не считали за преступление. И вообще, человек в этом состоянии сам за себя не отвечает, ибо у него попросту «сносит крышу». Так что я и сам знаю, что мой «чердак набекрень». Ну и пускай. Зато без всяких порошков, но под вечным кайфом.