Хлысь!

Молчу. Пока хватает сил даже для философствования. Например, с чего он взял, что бог долго ждет. В моем случае совсем немного.

— Каков работник, такова ему и плата, — между тем выдал Годунов новую сентенцию. Тоже мне Макаренко отыскался.

Хлысь!

Ой, мамочка, до чего же больно. Видать, по старому угодил да разбередил незажившее. Нет, пожалуй, я и сотни не выдержу. Что и говорить, хлипки потомки по сравнению с предками — уж больно оно непривычно.

Глава 4

Русский Нострадамус

Старался Никита Данилович от души, ничего не скажешь, но не мастер он был, не мастер. До Яремы далеко. Про Кулему вообще молчу. К тому же три удара — это не десять, а четвертого он нанести не успел.

Признаться, заслышав торопливые шаги на лестнице, я подумал, что это возвращается его прыщавый сынишка, который не оставил надежды и теперь хочет еще раз попробовать уболтать батю дать кнут и ему. Видеть малолетнего садиста мне не хотелось, и я закрыл глаза.

— Так что тебе о Вещуне ведомо? — раздался рядом со мной негромкий спокойный голос.

Неужто?! Я открыл глаза. Точно. Это был Борис. Некоторое время он недоуменно смотрел на мою расплывающуюся в блаженной улыбке рожу, после чего, нахмурившись, повторил свой вопрос.

— Все, — твердо сказал я. — И даже больше, чем ты думаешь. Намного больше.

Он задумался.

— И… о венце тоже? — спросил он с легкой заминкой, беспокойно оглянувшись на Никиту Даниловича.

— Я же сказал — все, — заверил я его, добавив для вящей надежности: — Даже о том, сколько лет тебе его носить, и то ведаю. Только повели снять с дыбы, а то мне так говорить несподручно.

Борис беспомощно развел руками:

— То не в моей власти. Ежели токмо губной староста дозволит. — И оглянулся.

Никита Данилович недовольно поморщился:

— Тать это, — мрачно сказал он. — Хитрый тать. Думаешь, он и впрямь что-то ведает? Да ему время надобно до вечера выгадать, чтоб себя от мук избавить, и ничего боле, уж поверь мне, старому. Я его подлую душу насквозь зрю.

— А снять бы все одно надобно, — настойчиво произнес Борис.

— Ты ныне, племяш, хошь у царя и в чести, — продолжал выказывать свое упрямство Никита Данилович, — но вьюнош летами. Он сейчас как начнет всяку небывальщину сказывать, дак тебе голову и закружит. Ты ему поверишь, а он и рад-радехонек. К тому ж тайное он ведает, и выпускать его отсель никак нельзя.

— А зачем выпускать? — удивился Борис. — Я о том и не говорил. Посижу послушаю, а дальше твоя воля — что хотишь, то и твори.

— Ладно, — кивнул Никита Данилович. — Быть посему. — И с видимой неохотой двинулся ко мне, извлекая из сапога нож.

Время на развязывание веревки, держащей меня в неразлучном единстве с дыбой, он тратить не стал — полоснул по ней со всей злости, так что вскользь даже чиркнул по моему запястью, и я кулем свалился на земляной пол. Помочь подняться у него тоже в мыслях не было — стоял и разглядывал, как я, кряхтя и сопя, встаю с колен. Да и веревочные узлы на моих руках он оставил в целости. Ну и пускай. С дыбы сняли — уже радость. Прощай, мечта мазохиста! Или… до свидания? Нет уж, хорошего понемногу, постараюсь больше с тобой не встречаться.

Плюхнувшись на лавку, я угрюмо заявил:

— При нем, — указал на Никиту Даниловича, — говорить мне с тобой нельзя.

— Во, видал! — даже обрадовался тот. — Дай воды студеной, а потом — где ж медок хмельной?

— Никита Данилыч — мой двухродный стрый, а я от своих родичей ничего таить не намерен, — заявил Борис.

— Есть тайны, которые и жене с сыном доверить нельзя, а не то что родичам, — буркнул я. — У тебя-то пока ни того, ни другого, но это я к примеру.

— Думаешь, молодой, стало быть, не женат, — усмехнулся Борис. — Ан промахнулся ты.

— Нет, — мотнул я головой. — Помолвлен ты, ведаю. Но свадебки еще не было.

— А это откель тебе известно? — полюбопытствовал Борис.

— Сказано же: ве-да-ю, — по складам произнес я последнее слово, постаравшись вложить в него и легкую угрозу, и предостережение, и таинственность. В общем, чтоб оно прозвучало с такой значительностью и уверенностью, сомневаться в которых не просто глупо, а нельзя.

Вроде бы получилось. Во всяком случае, Борис повернулся к Никите Даниловичу и уставился на него. Я не видел взгляда, устремленного им на своего дядю, но, наверное, он был достаточно выразителен, потому что старший Годунов вновь затянул речь о том, что я просто хитрый тать, напомнив заодно, что, скорее всего, убийство Дмитрия Ивановича, который воспитал его, Бориса, как родного сына, равно как и жены его, добрейшей Аксиньи Васильевны, моих рук дело.

Борис продолжал молчать. Никита Данилович в ярости бросил тяжелый кнут на стол, угодив им прямо в стопу бумаги, круто развернулся и тяжело побрел вверх по лестнице. Годунов неторопливо уселся на лавку возле стола и тихо заметил:

— Осерчал старый. Обидел я его. — И ко мне: — Ты уж, как там тебя, не ведаю имечка, потрудись, докажи, что я не понапрасну так-то с ним поступил. И лгать не удумай, — предупредил он. — Раз поймаю, дале слушать вовсе не стану.

— Не пожалеешь, — заверил я его и приступил к рассказу, постаравшись излагать как можно короче, пока не дошел до дня, когда впервые увидел его в царской свите.

Скрывать, что под личиной юродивого на самом деле прятался я, тоже не стал, то есть говорил чистую правду, как оно все было. Тут уж либо пан — либо… дыба.

— Выходит, и пророчества твои… — протянул он разочарованно, но я перебил:

— Нет. То, что я тогда сказал, истина, ибо я на самом деле ведаю.

— Во всем истина? — уточнил он, скорее всего подразумевая то, что я сказал ему тогда напоследок, стоя у самой двери.

— Во всем, — кивнул я. — Мне лгать нельзя, а то дара лишусь.

— А что ж ты, коль такой провидец, Петряя этого не изобличил? — недоверчиво спросил он.

— Лицом к лицу узрети не дано мне лика, я плохо вижу рядом — все больше издалека, — туманно пояснил я, вовремя перефразировав Есенина, и добавил на всякий случай: — То, что случится со мной, я и вовсе не зрю, а вот у других… — Но тут же поправился, сыграв в откровенность: — Хотя всякое бывает. Иной хорошо виден, словно наяву, а чаще гляжу на человека, и перед глазами темнота.

— А меня, стало быть, увидел, — усмехнулся он.

— И тебя, и сестрицу твою, — уверенно сказал я.

— Ишь ты, — удивился он. — Так она же маленькая вовсе. Чего там разглядывать-то?

— А то, что и у тебя, — бухнул я. — Царский венец на ее голове узрел.

— Не промахнулся? — хмыкнул Борис. — Я слыхал, государь на следующее лето царевича оженить хочет, а на Руси невест моложе двенадцати годков не бывает. Моей же Ирише, — ласково-любовно произнес он имя сестры, — как ни крути, а токмо одиннадцать сполнится, да и то чрез лето, на следующую осень. Да и в двенадцать-то не часто замуж берут. Лишь когда породниться потребно, — пояснил он. — Не мыслю я, что государь так жаждет годуновский род приблизить, что решит царевича Ивана…

— Федора, — перебил я его. — Царевича Федора он на Ирине женит.

— Тогда сызнова промашку ты дал, — убежденно заявил он. — Государь нипочем своего второго сына наследником не сделает. Он хошь и гневен бывает на старшего, и длань в ход пускает, но то поучает по-отцовски. А престола лишить — иное.

— Поучает, — усмехнулся я, и мне почему-то вспомнилась картина Репина, на которой Иоанн Грозный убивает своего сына, а если точнее, то уже прошелся по нему своим посохом и теперь печалуется, раскаиваясь в содеянном.

Царь на ней, конечно, не был похож на настоящего, которого я имел счастье лицезреть, хотя через одиннадцать лет, если не знать ни в чем меры, можно опуститься и до такого уровня. У него и сейчас мешки под глазами будь здоров. Да и отечность тоже видна. Пока небольшая, но это ведь только начало, а дальше больше. Однако вдаваться в подробное изложение причин, по которым царский престол не получит старший из царевичей, я не стал, побоявшись переборщить с пророчествами. Да и хватит для него пока. К тому же не такой у меня и большой запас познаний в грядущем. За три дня изучения источников, пускай самого старательного и добросовестного, всего не запомнишь. Так что я отделался многозначительным:

— Поучать можно разно. К тому ж далеко еще до всего этого. А Федору на престоле — быть, — твердо заявил я напоследок.

Борис встал и задумчиво прошелся по импровизированной пыточной. Я не мешал. Даже осмыслить такие невероятные вещи и то нужно время, а уж чтоб поверить в них — это и вовсе дано не каждому. Нужен особый склад ума — эдакий мистически-суеверный. Вот как у Бориса.

— А что Иван Меньшой Михайлов, чуб-то свой лихой не состриг еще? — спросил он как бы между прочим, даже не глядя в мою сторону.

— Ему ножницы ни к чему, — ответил я. — Растерял он его. Может, кудри когда-то и вились, да давно свалились. Видать, тяжела государева служба, вот он их и растерял. — И не удержался, заметил со злостью: — О волосах губному старосте спрашивать надо было. Да не у меня, а у того, кто под моей личиной да в моей одеже невесть где гуляет.

— Ты зла на Никиту Данилыча не держи, — миролюбиво посоветовал Борис. — Зло, оно что ржа, душу точит, а проку с него ни на ноготок нету. А про чуб он тебя вопрошать не мог, ибо сам Ивана Меньшого Михайлова, почитай, после свадьбы и не видывал ни разу. На што тому наш медвежий угол? В нем токмо праведникам славно живется, навроде упокойного Дмитрия Ивановича, стрыя моего. Любили мы его все и почитали за душу беззлобную, вот Никита Данилыч и осерчал на татей, кои его живота лишили. Ты б себя на его место поставил — небось тож озлобился бы.

Я поставил. Картина получалась та еще. За родню, да еще не просто родню, но очень хорошего человека, я бы… М-да-а, и впрямь прав этот невысокий чернявый паренек. Во всем прав.

— Кто старое помянет… — Я слабо улыбнулся.

И впрямь — чего я на него напустился? Человека взяли на месте преступления, с саблей в руке. И свидетель имеется, пальцем в него тычет — как тут не поверить? Сынишка у него, конечно, все равно козел, а батя его, если объективно разбираться, мужик нормальный. Вон, даже юмор понимает, шутки оценить может. А что он расследование провел не ахти как, так и это можно понять. Зациклился изначально на одной версии, вот и гнул ее. По накатанной дорожке ехать куда проще. Опять же у свидетеля и грамотка имелась, как доказательство невиновности, а паспорт с фотографией не спросишь — нет их сейчас. И вообще, Никита Данилович далеко не юрист. Сунь любого из нас без нужного образования на его должность, такого наворотили бы — не расхлебаешь.

— Хорошо хоть вовремя разобрались, — вздохнул я, подавая вперед связанные руки — мол, пора и развязать.

Борис извлек засапожник, задумчиво попробовал острие большим пальцем и зачем-то оглянулся на лестницу. Странно, но разрезать веревки на моих руках он не торопился.

— А кто еще ведает о твоих словах? — вполголоса осведомился он у меня, даже сейчас, когда мы вроде бы оставались одни, избегая упоминать опасные слова о царском венце.

— Никто, — раздраженно отрезал я.

— А… отрок, коего ты привез? Помнится, ты первый раз при нем мне сказывал.

— Ты его видел? — Я грустно усмехнулся. — Сейчас он вообще разума лишился, да и потом, если в себя придет, навряд ли что-то там вспомянет.

— Может, ты и прав, — протянул Борис. — Тогда, выходит, и впрямь лишь двое о нем ведают — ты да я.

— Четверо, — раздраженно поправил я его. — Еще и мы с тобой.

— Как так? — удивился он, но потом понял, рассеянно улыбнулся и вновь покосился в сторону лестницы.

Взгляд его мне не понравился. Он был каким-то неправильным. В нем явственно чувствовалось что-то нехорошее. Погоди-погоди, а уж не решил ли он из опасения, что я проболтаюсь, наполовину убавить число знающих эту тайну, сократив до одного человека? Так сказать, на всякий случай. Тогда получается, что он сейчас меня… Вот это я попал — что называется, из огня да в полымя. Нет, может, я и напрасно так плохо подумал о нем, но лучше не рисковать.

— Да, чуть не забыл, Борис Федорович, — вежливо заметил я, внимательно разглядывая засапожник Годунова, который тот продолжал вертеть в руках, задумчиво расхаживая по пыточной. — Помимо этого видения у меня и иные были, только потревожнее. Хотел я тебя остеречь…

Ага! Никак сработало. Вон как быстро повернулся, а глазами так и впился в меня. Значит, подействовало.

— О чем остеречь? — нетерпеливо переспросил он.

Ну да, сейчас. Так все сразу тебе и расскажи. Нет уж, милый. Придется тебе обождать. Теперь станешь получать информацию в строго ограниченном количестве, дабы не соблазняться.

— Сам еще не разобрался — уж очень плохо все видно. Как в тумане. Да ты не горюй, — ободрил я его. — До этого еще далеко, точно тебе говорю, так что время есть. Как увижу пояснее — все расскажу и остерегу.

Одновременно я вновь протянул вперед связанные руки. На этот раз Борис вспорол узел на моих веревках без малейших колебаний.

— А о том, что ты мне здесь поведал, молчи, — предупредил он.

— Не маленький, — проворчал я, с наслаждением разминая затекшие запястья.

Не знаю уж, как он втолковывал своему дядьке про допущенную ошибку, равно как и про хитрого татя, который обвел Никиту Даниловича вокруг пальца и удрал с моими денежками, но думаю, что старший Годунов сдался не сразу.

Правда, мужество признать свою ошибку он в себе нашел и перед отъездом даже заглянул ко мне в комнату, где я отсыпался, пользуясь долгожданным комфортом, а главное — заботливым уходом за моими ранами на спине. Не знаю, чем там их смазывала бабка-травница, но явно не слюной какого-нибудь Миколы блаженного, а выбрала средство понадежнее, так что спустя всего час после того, как она забинтовала меня по новой, боль практически утихла, а на второе утро я, проснувшись, вообще обнаружил себя лежащим на спине. Оказывается, народная медицина действительно великая сила, при условии, что ей не помогают блаженные и юродивые.

Застал меня Никита Данилович в неподходящее время. Неподходящее в первую очередь для него самого — делали перевязку ран от плетей, поэтому прощание у нас вышло скомканным. Ему было неприятно глядеть на мою спину — как ни крути, а его работа, мне же, хоть я почти простил, мешал остававшийся на душе осадок от не самых приятных в моей жизни воспоминаний, от которых тоже, как ни старайся, сразу избавиться не получится.

— Ну прощевай, княж Константин-фрязин, — буркнул он, заметив с досадой: — Надо тебе бы сразу поведать… про чуб с кудрями.

«Борис рассказал», — понял я, миролюбиво отозвавшись:

— Не подумал что-то.

— То-то, что не подумал, — назидательно заметил он, будто мой рассказ о том, как сейчас выглядит брат Висковатого, и впрямь мог поколебать его уверенность в моей виновности. — А теперь где мне татя искать? — всплеснул руками Годунов.

И снова в его голосе послышался попрек: «Не растолковал ты мне, парень, вовремя, а я теперь мучайся, ищи».

— Одежа у него знатная. Ему такая ни к чему, так что либо в Костроме, либо в Ярославле — не знаю, что ближе, — но он с нею обязательно объявится. Ты купцов поспрошай да предупреди, авось и поймаешь, — посоветовал я лениво.

— Уж это непременно, — заверил он меня и вышел.

Практически без одежды и без денег — остроносый вместе с одеждой автоматически прихватил и мой финансовый НЗ, — добираться обратно в Москву мне было несподручно. Да и не мог я уехать, бросив просто так Апостола, который — соврал мне Никита Данилович, точнее, поспешил с преждевременными выводами — вовсе не умер, хотя в сознание не пришел до сих пор. Если бы не Ваня, то сейчас его бы точно не было в живых, но подросток так суетился возле него, что остроносому пришлось сказать, что Андрюха никакой не тать, а холоп, приставленный к мальчишке в качестве няньки. Именно поэтому Апостола заботливо выхаживали, хотя раны у него были не в пример моим, особенно на груди.

Я и сам чувствовал себя не ахти. Пускай бывалый рубака, взглянув на подживающие рубчики, небрежно назовет их царапинами, но крови через них утекло будь здоров, так что оставалась и слабость во всем теле, а временами я еще и чувствовал головокружение и слабость во всем теле.

Опять же — кто меня ждет в этой Москве и кому я там нужен? Ицхаку? Ищи-свищи его. Наверняка давно уже сидит в своем Магдебурге и подсчитывает доход от привезенных с Руси товаров. С англичанина, который мой должник, я тоже навряд ли что вытрясу. Во-первых, срок возврата долга еще не наступил — полгода исполнится только в самом конце января, а попросить вернуть досрочно, пусть и без процентов, — так он разведет руками и скажет, что все деньги вложил в товар. Это во-вторых. А в-третьих, самое неприятное заключалось в том, что он запросто может их не вернуть вообще.

«Где бумага с нашим уговором, мил-человек? Ах нет ее у тебя, потерял. Ну тогда считай, что ты и деньгу свою потерял».

Такой вариант тоже нельзя исключать. И хорошо, если весной приплывет Ицхак. С его дотошностью и увертливостью, может, и удастся убедить англичанина вернуть деньги, а если еврею подвернется более выгодный маршрут — пиши пропало. Хоть нет — это вряд ли. Перстень. Приедет он в надежде, что я окажусь посговорчивее, как пить дать приедет.

Но как бы там ни было — все это в Москве, до которой еще надо добраться, а кушать мне нужно уже сейчас. Да и приодеться не помешало бы — штаны еще ничего, и кровь с них отстиралась, а рубаха вообще драная. Стыдоба.

Посему оставалось только одно — наниматься к кому-то на службу. Делать это мне категорически не хотелось, и я некоторое время сопротивлялся, уговаривая себя, что остроносый должен отыскаться, а вместе с ним ларец и моя одежда, не просто дорогая сама по себе, но и с зашитыми в ней резервными капиталами. Но день шел за днем, а Никита Данилович радостную весть о поимке мерзавца присылать не спешил.

Жаловаться на хлебосольство мне не приходилось. Кормили и сытно, и вкусно, причем усаживали за господский стол, а не с дворней. Даже в такой мелочи, невзирая на свою юность, Борис Федорович оказался предусмотрителен. Он вообще после отъезда Никиты Даниловича по-хозяйски распоряжался всеми делами.

Но о том, что я обладаю даром предвидеть будущее и предсказываю людские судьбы, ни слова. Он и со мной об этом больше не говорил. Порою создавалось впечатление, будто Борис меня немного побаивается — вдруг увижу что-то касающееся его, и притом далеко не такое замечательное, как раньше. Жить с осознанием того, что, к примеру, через два с половиной месяца твоему существованию на этом свете настанет конец, это знаете ли, не сахар. Все время станешь думать только о том, как бы обхитрить судьбу, как бы спастись, и в итоге отравишь этими мыслями и те считаные дни, которые тебе еще остались. Все логично.

Вообще, этот парень мне нравился с каждым днем все больше и больше. Спокойный, рассудительный, распоряжения той же дворне дает только дельные, без крика и шума, с родней, особенно со старшими, уважителен, но про достоинство свое тоже не забывает. А уж разговоры вести и вовсе мастак. Ни одного слова попусту — только по делу, и именно такие, чтоб никого случайно не обидеть. Не знаю, чем он там насолил историкам, что они на него набросились, — может, потом испортится, но сейчас Борис был из тех, кого принято называть душой компании, причем любой.