После того как открылись первые хлебные базары, неожиданно проявилась нерадостная картина: без того невеликий урожай почти вполовину был скуплен уфимским купцом Черниковым. И, что самое плохое, он явно не торопился его продавать. Цена на бирже взлетела до двух рублей за пуд и стремилась дальше.

Маклеры Калашниковской биржи, что в Петербурге, слали панические телеграммы — горели контракты с чухонцами и остезейскими немцами. Стоял фрахт по Волге, и владельцы барж грозились штрафами.

И вот неделю назад пришла первая хорошая новость — покупщики все-таки смогли набрать необходимый объем для горящих экспортных поставок. Осталось только перевезти его на баржи. Сегодня, скрашивая превратности купеческой судьбы сытным обедом, купцы ждали первого хлебного обоза…

В кабинет ввалился взмыленный приказчик Башкирова:

— Хозяин, подвод нема!

— Ты что несешь, дурень, как это — нема?

— Крестьянские Черниковым возят, а артельные не едут.

— То есть как не едут?

— Говорят, что арендованы уже. Но сами стоят — мух от лошадей отгоняют.

— Все артели?!

— Все, хозяин, до единой!

— Так перекупи, идиот!

— Сказывают, что штрафы большие в договоре прописаны. Если заплатим — то поедут…

Купцы переглянулись. В обычные годы урожай перевозился неспешно — по мере надобности. Но и тогда проблемы с транспортом возникали периодически: хлеб был не единственным товаром, требующим перевозки. В этом же году урожай оказался востребован весь. И сразу.

Вслух можно было ничего и не говорить: волчонок нанес удар с самой неожиданной стороны.

— Сколько штраф?

— Тридцать копеек с пуда. И семь — за сам подвоз…

* * *

На Калашниковской бирже появился новый хлебный экспортер — торговый дом «Черников и сын». По слухам, ходившим в финансовых кругах, на зерновой спекуляции дерзкие новички заработали около десяти миллионов рублей.

В петербургском «Биржевом вестнике» вышла разгромная статья известного журналиста Северского, клеймившего хлебных спекулянтов, наживающихся на крестьянском труде. Имя Дениса Черникова шло первым в списке.

Светские модницы забрасывали редакцию «Вестника» письмами, требуя адрес новой известности.

Юлия Рябушинская получила нагоняй от дяди за долгую отлучку и приглашение на званый ужин для Дениса.

Глава шестая

Москва. 15 апреля. 2009 год

Первый заместитель Председателя правительства СССР Григорий Явлинский заявил, что карточная система на хлеб в ближайшее время будет отменена.

Газета «Правда»

* * *

Петербург. 22 февраля. 1897 год. Невский проспект. Доходный дом

Восемьдесят один… хлопок… восемьдесят два… хлопок… восемьдесят три… хлопок… Все, на сегодня хватит. Денис закончил отжиматься, огорченно посмотрел на сбитые костяшки — деревянный пол отличался от резинового покрытия привычного спортзала не в лучшую сторону — и направился в ванную комнату. Контрастный душ, обтереться докрасна — теперь можно и позавтракать.

Жилье решил пока снимать — неизвестно, куда его завтра занесет нелегкая. Трехкомнатная меблированная квартира на Невском проспекте с телефоном и горячей водой обходилась в двадцать пять рублей ассигнациями. И всего десять минут ходьбы до конторы торгового дома.

Взгрустнулось по Юльке: ее учеба в столице была закончена, а из Москвы девушку не отпускал дядя. Она обижалась, что он отвечает на ее письма только телеграммами, но не Федьку же просить, в конце-то концов, писать любовные послания — нынешнюю грамматику до сих пор не удавалось осилить. Да и не любил он эпистолярный жанр.

Черников (от своей прежней фамилии Денис уже начал отвыкать) так и не мог определиться в своих отношениях с Юлией. В который раз удивляясь собственным чувствам — видимо, сказывалось отличие гормонального фона молодого организма, — он никак не мог решиться на дальнейшие шаги. Все-таки в этом мире он был гостем, и в любой момент хозяева могли попросить на выход…

— С добрым утречком, ваше превосходительство, — приветствовал его дворник Потап. Всех солидных жильцов дома, а Денис был тоже включен в этот список, он именовал исключительно генеральским титулом. — Снегу жуть сколько навалило за ночь.

— Доброе… жуть, — невпопад ответил молодой человек, сощурившись от яркого света.

Вчера мрачный, обезображенный грязными лужами Петербург сегодня преобразился, обернувшись беззаботным щеголем в белоснежном фраке. Солнце слепило, отражаясь от новорожденных сугробов, золоченого шпиля Адмиралтейства, и рассыпалось радужными брызгами.

— Красота-то какая! — с удовольствием вдохнул морозный воздух Денис.

Дворник, раскидывающий сугробы большой лопатой, благоразумно промолчал…

По дороге в контору Денис еще раз попытался прокрутить все в голове. Ничего путного в нее не приходило. Не хватало отца — Иван Кузьмич наотрез отказался перебираться в столицу. Все-таки нынешние реалии сильно отличались от будущих, и без советов опытного купца приходилось нелегко. С другой стороны, хлебный экспорт продолжал приносить неплохую прибыль, и нужен был свой человек в зерновых регионах. На петербургской мостовой пшеница как-то не приживалась. Да и рожь, впрочем, тоже. По всему выходило, что нужен свой банк. Серьезный капитал можно было сделать только на финансовых спекуляциях. И выход на заграничные рынки: основные деньги находились именно там. Хмыкнул, вспомнив крылатое выражение самого гениального финансиста двадцатого столетия — дяди Федора из Простоквашина. Чтобы продать что-то ненужное, нужно купить что-то ненужное… Только купить нужно очень дешево.

Все верно: очень большие деньги не зарабатываются — они отнимаются. Либо печатаются собственные. Так, как это будут делать банки правильных пацанов в будущем: рынок деривативов (грубо говоря, новоизобретенных банками денег), по некоторым оценкам, доходит до квадриллиона долларов. «Весело им там придется, — пожалел Денис своих будущих соотечественников, — если неминуемая третья волна кризиса взорвет этот пузырь… только ошметки полетят в разные стороны…»

— Федор, пригласи Ерофеева, — крикнул Денис помощнику, заходя в свой кабинет.

* * *

Петербург. 15 ноября. 1896 год. Выборгская сторона. Трактир

Бывший помощник пристава второго участка Спасской части Ерофеев Степан Савельевич заливался горькой. Пятнадцать лет беспорочной службы, именные часы от московского генерал-губернатора за поимку лихих налетчиков-гастролеров из Варшавы, благодарности от столичных властей — все это пошло нечистому под хвост. Но самое главное, пенсии ему не видать как ушей своих.

И из-за кого? Из-за придворного хлыща, оказавшегося племянником товарища министра внутренних дел. Ну и что, что помял его немного? В сыскном они еще и не так с преступниками разговаривали. Не пансион благородных девиц — полицейская управа. И вот благодарность — «волчий билет». «За недозволенное рукоприкладство, порочащее мундир…»

Тьфу на вас!.. Вот только кто ж его на службу возьмет, с такой писулькой?.. Вздохнув от тяжких дум, Ерофеев взялся за штоф.

— Погодь, Степан Савельич, ты мне тверезый нужен!

Крепкая рука перехватила графинчик.

— А-а, Илья Спиридонович, — мутно узрел он старого товарища, околоточного надзирателя полицейского управления Шмыгина. — Давненько не видались. По службе али как?..

Трактир, где вел битву с зеленым змием Ерофеев, не относился к числу популярных, хотя и располагался на бойком месте. Его завсегдатаями были в основном приезжие купцы и командированные чиновники средней руки. Виной тому служила недобрая слава питейного заведения.

Здесь всегда можно было встретить лихих обитателей столицы: фартовых бродяг, налетчиков и виртуозов чужих карманов. В трактире можно было купить щепоть дурмана и заказать половому девицу. Можно было нарваться на нож и лишиться зубов в разудалой кабацкой драке. Тут пополнялся штат осведомителей сыскного отдела — за звонкую монету, графинчик казенной или за вовремя отведенный от мелкого нарушения взгляд. Здесь частенько случались облавы, поэтому появление околоточного казалось обычным делом…

— Ты что ж, Степан, себя не блюдешь? — с напускной строгостью спросил околоточный. — Жизнь-то не кончилась на этом.

— А-а, — пьяно махнул рукой бывший сыскарь, — куда мне податься-то теперь? В дворники?

Ерофеев положил на краюшку черного хлеба розовато-прозрачный кусок сала, наколол на вилку квашенной с яблоками капусты и неожиданно трезвым голосом добавил:

— И ведь в спину, ироды, насмехаются. Намедни Ленька Хрящ, вор фартовый, в шайку к себе звал. Изгаляться удумал, сосунок!

Мосластый кулак с грохотом ударил по дубовой крышке стола, заставив вздрогнуть пробегавшего мимо трактирного полового.

— Ленька, говоришь? — недобро усмехнулся Шмыгин. — Ну, этому мозги-то поставим на место. Но я не для этого тебя искал. Хочу тебе службу предложить.

Он махнул рукой, подождал, пока вышколенный официант не принесет еще одну стопочку, и взял в руки холодный графинчик.

— В грузчики решил меня пристроить по дружбе старой?

Ерофеев угрюмо пожевал губами, опершись локтями на стол. На мгновение его лицо судорожно скривилось, словно боль, сдерживаемая до поры усилием воли, вдруг вырвалась наружу.

— Да нет, по самой что ни на есть твоей специальности — порядок блюсти. В частной конторе. И с жалованьем щедрым.

Шмыгин аккуратно нацедил четверть стакана прозрачной жидкости. Ловко подцепив вилкой маленький огурчик, он одним глотком опустошил емкость.

Бывший пристав бросил на него настороженный взгляд:

— Да кто ж такой небоязный, что опальным не брезгует?

С хрустом откусив малосольный овощ, околоточный выдержал небольшую паузу и положил на грязную скатерть белый прямоугольник лощеного картона.

— Вот адрес, тебя там ждут. Спросишь Дениса Ивановича.

С сожалением посмотрев на ополовиненный графинчик, он твердо добавил:

— И запомни! Он своих не продает!

* * *

Петербург. 22 февраля. 1897 год. Резиденция торгового дома «Черников и сын»

— Денис Иванович, — просунулась в дверь кабинета голова Федьки. — К вам начальник службы безопасности.

Ему нравилось именовать любую должность полным титулом, а в особенности свою: начальник службы канцелярии и делопроизводства торгового дома «Черников и сын». Все это проговаривалось скороговоркой и затем степенно добавлялось: Емельянов Федор Ефимович.

За прошедшие месяцы Федька заматерел, из худенького паренька превратившись в крепкого и стройного юношу. Сказались, видно, постоянные тренировки со своим шефом. Именно так — на американский манер — звали подчиненные Дениса. Откуда это пошло, уже не вспоминалось — скорее всего, сам он и ввел. Вот только вихры у старшего по канцелярии остались прежними: черными и непослушными.

— Зови, — кивнул головой Денис. — Если еще раз откроешь дверь без стука, уши оторву!

В кабинет с радостной улыбкой вошел Степан Ерофеев. В сорокалетнем мужчине, высоком, жилистом, с благородной сединой на висках, только глаза выдавали бывшего полицейского: цепкие, выхватывающие любую мелочь. Переквалификация из сыскаря в контрразведчика по финансовым вопросам давалась ему нелегко. Но именно здесь проявлялся в полной мере один из основных постулатов сыска: каждое преступление оставляет финансовый след.

— Взяли голубчика, Денис Иванович! С поличным взяли.

— Кто?

— Андрейка Марфин, из отдела ценных бумаг.

— И на кого работал?

— На Первый Купеческий.

— Этим-то мы когда дорожку перебежали?

— Не знаю, Денис Иванович. Это уже не моя епархия будет…

Денис задумался. Грюндерство с европейских площадок полным ходом перебиралось в Россию. Схемы были незамысловаты и, по сути, мало чем отличались от практикуемых в будущем. Главный принцип был прост — продать можно любое дерьмо, если обернуть его в красивый фантик. Ну, а если начинка неплоха, то можно продать и втридорога. В основном этим занимались нечистоплотные банки, хотя кто их видел — чистоплотные?! Банк приобретал какое-нибудь предприятие у единоличного владельца: завод, лесопилку, ресторацию… Покупал намного дороже рыночной оценки. Таким образом демонстрировалось, что данное приобретение выгодно отличается от других, аналогичных.

Далее предприятие акционировалось. После чего начиналась массовая кампания в непродажной прессе и рассылка красочных проспектов будущим потенциальным акционерам с предложением приобрести акции по подписной цене. Крупным инвесторам обычно предлагались скидки. В итоге подписные купоны с руками отрывались в кассах распространителей.

Газеты захлебывались от восторга, рассказывая о многократном превышении спроса над предложением и безбедном будущем новых акционеров. Затем подкупленные маклеры задирали биржевые котировки, которые и без того росли как на дрожжах. Все были довольны. До тех пор, пока банк не решал: поигрались и будет! Сбрасывал свою часть акций по пиковой цене, а предприятие уже не представляло никакого интереса. Остальные акционеры получали в лучшем случае по двадцать — тридцать копеек с вложенного рубля.

Биржевой бум, царивший ныне в Петербурге, напоминал Денису начало XXI века: тогда точно так же инвесторы несли свои кровные в ПИФы, обещавшие сказочное и быстрое обогащение. Здесь происходило то же самое: очереди в подписные конторы занимались с ночи.

Иногда банки подкупали сотрудников в крупных компаниях, для того чтобы те предоставляли руководству благоприятный анализ по предполагаемому вложению.

С таким случаем столкнулся и торговый дом «Черников и сын»: Первый Купеческий банк недавно сделал предложение по новой подписке.

Денис щелкнул пальцем по краешку «матильдоры». Золотая десятирублевая монета, прозванная так зубоскалами по имени жены Витте, с легким звоном закрутилась по черной, африканского дерева, поверхности стола.

В голосе явственно послышалась угроза:

— Не мы первые начали войну.

— Какие будут приказания? — по уставной привычке спросил Ерофеев, завороженно наблюдая за блестящим кругляшом.

Денис запустил пятерню в шевелюру: пора было начинать ликбез для своих сотрудников. Если подчиненный знает задание в полном объеме, то в нужный момент он сможет проявить инициативу.

— Будем забирать банк, — сказал он, внимательно наблюдая за реакцией сотрудников. — Для этого нужно ударить в самое слабое место.

— А где у него слабое место? — первым вылез неугомонный Федька. — И как будем бить?

— Любому предприятию — будь то мануфактурная лавка или международный синдикат — всегда нужны деньги. Всегда, — подчеркнул Денис. — Если у предприятия есть свободные средства, значит, оно плохо работает.

— Денис Иванович, — хитро прищурился Степан. — У нас как раз есть свободные средства. Значит, мы тоже плохо работаем?

— Именно так, — подтвердил шеф. — Деньги, лежащие мертвым грузом, приносят только убыток. Но намного хуже, когда деньги предприятию нужны срочно — для погашения долгов. И оно их найти не может. Вот это и есть слабое место…

Первый Купеческий заигрался с займами, и у него возник кассовый разрыв. Все это Денис знал из слухов, ходивших в банковских кругах: собственная разведка торгового дома уже приносила свои плоды. Сам по себе кассовый разрыв — когда банк занимает «короткие» деньги и выдает «длинные» кредиты — явление не страшное. Занял тысячу — выдал кредитов на тысячу. Прибыль: разница процентных ставок. Но если заемную тысячу нужно отдавать сегодня, а выданные кредиты вернутся только завтра и перезанять не получается, то сразу же начинаются проблемы. Все это глава торгового дома и объяснял сейчас своим сотрудникам…

— Денис Иванович, — уже серьезней спросил Федька. — А как мы будем создавать им проблемы?

— Для этого мы дадим им денег.

Денис рассмеялся, видя ошеломленные физиономии своих сотрудников. Вновь запустив по столу монету, он пояснил:

— Когда дело дойдет до суда, нужно, чтобы мы были самыми крупными кредиторами банка. Тогда решение будет в нашу пользу. Это, Степан Савельевич, и будет твоим заданием: узнать все про их внутреннюю кухню.

Ерофеев молча кивнул в ожидании продолжения.

— Но в любом случае нам нужно подстраховаться. У нас есть судьи на откупе?

— Цельных три, шеф!

— А с прессой у нас как?

— Да никак — не любят они нас. И денег мы им не платим, и Северский воду мутит, — чуть было не сплюнул на пол Ерофеев.

Шеф поднялся со стула и подошел к окну. Задумчиво посмотрев на суетливых воробьев, делящих просо в кормушке, он обернулся к собеседникам:

— А поступим мы, братцы, следующим образом…

* * *

Петербург. 20 апреля. 1897 год. Центральный телеграф

Сонечка Лисовская, урожденная мещанка Мценского уезда, рыдала прямо на своем рабочем столе. Высокая полная грудь синеокой красавицы сотрясалась от безудержных слез, обильно проливаемых на стопки телеграфных депеш. Ну почему жизнь так несправедлива и жестока? Почему красивая любовь со счастливым концом бывает только в книжках с яркими обложками, продающихся в лавках старьевщиков?..

Она бросила свою давно опостылевшую деревню и уехала в столицу с мечтами о любви к прекрасному принцу. Принца не было. Были похотливые приказчики соседних с телеграфным узлом лавок, были пронырливые присяжные поверенные и отставные, седеющие рубаки лихих кавалерийских полков. Принц не появлялся…

Молодой приятный господин с грустными зелеными глазами тоже ждал свою принцессу. Он приходил на телеграфный узел дважды в неделю и отправлял срочные депеши, которыми вслух зачитывались все телеграфистки смены. Принцесса не отвечала.

Драма разворачивалась на глазах. Драма, достойная пера авторов любовных романов, которые так любила читать пышногрудая красавица. Какие слова он писал!

Сонечка мечтательно вздохнула. Может быть, и ей когда-нибудь доведется услышать такие же?

Наверное, она красива, эта бессердечная особа. Но почему она такая жестокая? Почему не ответила ни на одну телеграмму? Может быть, ждала тех самых заветных слов, которые мечтает услышать каждая девушка? Но заветные слова не пишут в депешах, их нежно шепчут на ушко прекрасной лунной ночью. Сонечка это знала точно — именно так писалось во всех романах.

Сегодня эта бессердечная особа ответила.

Девушка опять зарыдала. Нет, она не будет отдавать молодому господину эту телеграмму. Он сразу же покончит с собой. Застрелится из большого черного нагана. Или бросится с моста в холодные воды Невы. В этом Сонечка не сомневалась. Романы не отличались большим разнообразием.

Нет, пусть ее уволят, но телеграммы она не отдаст…

Сменщик, заступивший утром вместо г-жи Лисовской, не читал любовных романов. Ему больше нравились детективные истории…

* * *

Петербург. 11 апреля. 1897 год. Невский проспект. Штаб-квартира Первого Купеческого банка

Купец первой гильдии Севостьянов, дородный широкоплечий мужчина с кривым носом и багровым лицом, привычно крикнул в открытую дверь кабинета:

— Тихон! Водки мне принеси! И поживей!

Основной акционер и, по совместительству, управляющий Первого Купеческого банка находился в радостном предвкушении. Нежданная радость настойчиво требовала горячительного воздействия.

— Нет его, Пал Трофимыч! — донесся из приемной ломкий юношеский голос. — Опять у гимназисток пропадает.

Родной племянник купца, принятый на должность секретаря по настойчивой просьбе сестры, никогда не упускал возможности подложить свинью первому помощнику управляющего.